Ноя 27

Темное и холодное утро. Угрюмое ощущение неизбежности, уже почти забытое с детства. Надо вставать, одеваться, идти в школу. Идти не хочется до ужаса, до слёз, до сжатых зубов. А всё равно знаешь, что никуда не деться, что пойдёшь. И это давит больше всего.

Розовые берёзы. Вы видели когда-нибудь розовые берёзы на фоне чистого голубого неба? Ветки без листьев кажутся почти невесомыми волосами или нитями. Справа от трассы из-за горизонта поднимается солнце.

Темно. Холодно и сыро. Единственная мечта — сесть в автобус, воткнуть наушники, откинуться на спинку кресла. Миновав киевские пробки, автобус вырывается на трассу. Водитель прибавляет газу, я добавляю громкости в плеере.
Счастье.

Я вру. Уверенно и вдохновенно. Я вру так, что сама начинаю себе верить. Красивыми, штампованными офисными бизнес-фразами. Какая-то часть меня стоит слева и чуть сверху (это называется «со стороны»), смотрит и смеется: «Катя-Катя…». Да-да, знаю, очередная маска. Но что поделать? Чтобы жить наживо надо быть очень сильной.

Пробка. Авария. Автобус врезался в легковушку. Смотрю из окна. Когда-нибудь я могу оказаться и в таком автобусе. Что ж, у счастья тоже есть цена.

Если у человека забрать модем, может случиться много чего интересного. Мы начали говорить.
— У нас хорошо, у нас есть парк, рынок, магазины…
— У вас магазины до восьми вечера работают.
— Ну и что? Но есть же. Ещё у нас есть шинный завод и гостиница.
— А дядя Валера?
— Кто?
— Не важно. А что за гостиница?
— «Дом приезжих», называется.
— О! Так может, мне туда переселиться?
— Ох уж эти приезжие… Понаехали тута…

В ванной есть два зеркала. Одно на двери, другое — над краном. Я часто смотрю в них, когда моюсь. Волосы намокают, становятся почти чёрными, сами зачёсываются назад. Упругие струи воды из душа отскакивают от груди и разлетаются вокруг. Шторки нет.
Первым запотевает зеркало над краном. Смотрю в зеркало на двери как начинает размазываться тушь на ресницах и стекать по щекам чёрными ручейками. Готично, блиа нах.
Двери в ванную не закрываются.

Лишние полчаса появляются чисто случайно. Я добираюсь до места встречи раньше, чем рассчитывала. Первая мысль — «У меня уже две или три недели тупо не было времени, чтобы покурить». Покурить не ради никотина. Покурить ради трёх-пяти свободных от суеты минут. Наверное поэтому короткий перерыв называется «перекур».
Пространство сужается до пяти лавочек, стоящих по кругу. Я сажусь так, чтобы стряхивать пепел в урну.
Сапоги с юбкой смотрятся очень женственно. Хотя нет. Это юбка смотрится женственно. И чувствую я себя так же. Женщиной. Гибкой, изящной, соблазнительной, но только нет!, только не слабой. Мне кажется, во мне что-то изменилось за этот год. Что-то пошло не так.
Улыбаюсь, жмурюсь от ярких лучей и бросаю окурок в урну.

Кто сказал, что солнце умерло?

Ноя 15

Было страшно.
Чьи-то пальцы торопливо, но аккуратно расплетали её волосы. Анжелин сидела, опустив глаза, чтобы не видеть, что творится вокруг. А вокруг происходило что-то ужасное: все бегали, суетились, говорили, кричали… Разноцветные платья сливались в однообразную массу. Казалось, что они окружили её сплошным кольцом, показывают пальцем и кричат: «Новенькая! Новенькая!».
Чтобы не видеть, она закрыла глаза. Сразу вспомнился родной, ещё совсем недавно, дом, добрая няня, отец… У неё перехватило дыхание, в глазах появились слёзы, но прогнать эту мысль было непросто: отец, проигравший в карты всё, так, что его посадили в долговую яму, а его дочь продали в дом терпимости.
Волосы упали на плечи тяжёлыми каштановыми волнами.
— Ну, девочки, что будем делать? – спросила пожилая женщина, которая расплела ей косу.
Теперь все действительно стали вокруг, хотя до этого проходили мимо, только спрашивая друг у друга в полголоса: «Новенькая?». «Девочки» выглядели весело, жизнерадостно, беззаботно, в ярких платьях с узкими корсетами и пышными юбками, с высокими причёсками, с множеством украшений, с ярко накрашенными лицами. Она смотрела на них и думала, что скоро, совсем скоро, сама станет такой же. Больше всего её пугали тоска и усталость, которые всё равно проступали из-под румян, платьев и веселья.
— Белый, — подала голос одна из них.
— Нет, лучше рыжий.
— Красный!
— Красный! Красный! – поддержали все.
Её голову чуть ли не насильно окунули в таз, через несколько минут волосы стали ярко-красными. Принесли зелёное атласное платье, которое почти не закрывало грудь и спину. Анжелин пришла в ужас от того, что придётся надевать это. Туго зашнуровали корсет. Девушки переговаривались между собой так, как будто она была просто куклой:
— Смотри, аккуратно – накрась сильнее, чтобы не было так красиво, ты же не хочешь, чтобы она её выбрала?
— И что тут такого? Не её, так какую-то другую из нас…
— Так не в первый раз же – совсем ещё неопытную! Помнишь, что она сделала с Мари?
— Кто «она»? Что было с Мари? – не выдержала Анжелин, но ей никто не ответил.
— Девочки, быстрее! – прикрикнула пожилая женщина, — Нельзя заставлять ждать Её Высочество.
Дворец поразил Анжелин. Они шли очень долго – то большими светлыми коридорами с лепкой и скульптурами в нишах, то полутёмными тайными переходами, то огромными залами с множеством колонн… Всю дорогу девушки смеялись и переговаривались.
— Что мне нужно будет делать? – спросила Анжелин, схватив за руку девушку, которая шла рядом с ней.
— А ты что, не знаешь? – резко спросили в ответ.
— Нет. Я невинна…
Голос немного смягчился:
— Раздеться и лечь. Сказать, что невинна. Дальше он сам всё сделает.
Стало ещё страшнее.
Наконец они пришли в тронный зал. Вокруг было много богато одетых молодых мужчин, они пили шипящее вино, курили, разговаривали… Негромко играла музыка. При появлении девушек все повернулись к ним и застыли. Так они и стояли: с одной стороны мужчины, с другой – женщины. Музыка стихла. Анжелин показалось, что сейчас происходит какой-то ритуал, который остальные не любят, но вынуждены терпеть. Стали слышны шаги, толпа расступилась, и на середину вышел худой парень. Он был совсем молодой, но остальные слушались его беспрекословно. Он был одет в камзол, как и все остальные, но золотой вышивки и драгоценных камней на его камзоле было заметно больше. На боку висела шпага. Длинные волосы были собраны сзади. Анжелин пыталась догадаться, кто бы это мог быть, но ничего не приходило ей в голову. Парень несколько раз прошёлся мимо девушек, внимательно вглядываясь им в лица. Девушки не выдерживали его взгляда и опускали глаза, стараясь даже не дышать. Когда он остановился напротив Анжелин, она продолжала смотреть прямо перед собой, даже больше – осмелилась заглянуть ему в глаза. Там была печаль и усталость, глубокая, тяжёлая, вязкая, как болото, из которого невозможно выбраться. А ещё – ненависть и презрение к этому болоту, безумие и отчаяние.
Тут ей стало по-настоящему страшно.
— Ты, — сказал он.
Она почувствовала общее облегчение, хотя никто и не шелохнулся – ритуал был окончен. Вновь заиграла музыка. Девушки растерялись в зале и уже пили вино, танцевали, разговаривали с молодыми мужчинами. Анжелин молча шла за тем, кто её выбрал. Голос у него был какой-то странный – мягкий и глухой. Они вышли из зала, прошли по коридору и вошли в спальню. Посередине стояла большая кровать с розовым балдахином, чуть правее – столик с огромным зеркалом. Вся спальня была убрана в светлые, мягкие, тёплые тона, и совсем не подходила своему молодому строгому хозяину.
Он лёг на кровать, свесив ноги вниз, и смотрел на девушку. Она смотрела на него.
Потом он не выдержал и спросил:
— Ты и дальше будешь так стоять?
Голос изменился – стал тонким и звонким, почти женским.
— А что я должна делать?
— Будь со мной нежной, — сказал он.
— Но я… я не знаю. Я никогда…
Она отвернулась и заплакала.
Ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя глупым, избалованным, пресытившимся ребёнком. Подошёл к ней, обнял сзади за плечи.
— Не плачь, — сказал он. Хотел сказать ещё что-то и не смог. Взял за руку, повёл к кровати. Быстро расшнуровал корсет. Платье упало на пол. Белья под платьем не было. Он вынул заколки из волос, разложил красные пряди по плечам, погладил грудь.
— Теперь ты.
Он стал, опустив руки. Она медленно расстегнула камзол, сняла его, размотала пояс, стянула белую рубаху и замерла. «Он» оказался женщиной, точнее девушкой, Анжелин дотронулась до груди, соски были твёрдыми. Девушка сама распустила волосы. Приступ жалости к проститутке прошёл. Теперь она уже не была мужчиной. Теперь они были на равных.
— Дальше, — потребовала она, видя замешательство Ангелины.
— Как Вас зовут? – её голос дрожал.
— Катрин. А все называют «Ваше Высочество», — усмехнулась принцесса.
«Это и есть «ОНА!» — в панике подумала Анжелин.
— Продолжай, я сказала.
Анжелин продолжила. Дрожащими руками стянула штаны.
— Да что с тобой?!
— Просто я никогда…не… Ваше Высочество, отпустите меня, пожалуйста! – девушка расплакалась снова.
— Будешь реветь – прикажу выпороть, — пообещала принцесса, — ложись на кровать. Тебе страшно?
— Очень страшно, Ваше Высочество, — Анжелин пыталась сдержать слёзы.
— Хорошо. Сейчас будет ещё хуже.
Принцесса провела рукой по её груди, животу, спустилась ниже, погладила лобок, вернулась обратно. Анжелин дышала неровно, иногда всхлипывала. Принцесса ласково гладила её по голове, щекам, потом поцеловала в губы.
«Это всё неспроста! Она что-то затеяла, она сейчас убьёт меня!» — в панике думала Анжелин.
Принцесса целовала её грудь. Облизывала и слегка покусывала соски. Анжелин почувствовала тяжесть внизу живота, мысли об опасности отдалились. Ей даже стало нравиться. Принцесса спускалась ниже, теперь она уже целовала живот. Анжелин застонала. Внутри всё переворачивалось. Её била дрожь, она не могла уже ждать. Попыталась сунуть руку себе между ног, но Катрин убрала её.
— Лежи спокойно!
— Да… Ввваше Высочество…
Анжелин почувствовала, как в неё проник язык. Она шумно вдохнула, выгнулась, снова застонала. С каждой секундой ей было лучше и лучше… Она уже практически ни о чём не думала, полностью сосредоточившись на своих ощущениях. Хотелось сразу же сделать что-то приятное в ответ, но она не знала что. Поэтому просто дотянулась до головы принцессы и гладила её волосы – сначала ласково, а потом быстрее, потом уже почти неистово, забыв обо всём.
Наконец оно случилось! Как будто прорвалось что-то, что долго не выпускали наружу. Анжелин раскинула руки в стороны, выгнулась и закричала. Принцесса сидела, подобрав ноги под себя, и с интересом смотрела на неё. Катрин было грустно от того, что, может быть, такого с девушкой больше никогда не случится. Это прекрасное невинное тело будут использовать мужчины для удовлетворения своей похоти…
Анжелин пришла в себя. Она бросилась целовать принцессу, но та отстранила её.
— Одевайся. Уходи.
Швырнула ей мешочек с золотом:
— Спрячь в платье.
— Но позвольте..! – Анжелин всё ещё не могла опомниться от только что пережитого впервые в жизни…
— Уходи, я сказала!
— Да, Ваше Высочество.
На пороге Анжелин не удержалась и оглянулась. Принцесса, всё ещё без одежды, сидела на ковре, обняв колени, и вытирала слёзы.

Ноя 13

Пiд осiнньою зливою та похмурим небом стоїть гарнесенька дівчинка без парасольки.
Бавиться з краплинками, сміється сама до себе.
Божевільна….

Ноя 9

Тексты — это только зеркала. Верхушка айсберга. Кофейная гуща, которая остаётся на дне чашки…
Это что-то такое, что возникает параллельно главному событию, но не является самим этим событием. Это сопутствующая продукция.
Родители с самого детства пытались приучить меня вести дневник. Записывать события, которые случились со мной за день, было неинтересно. Я всегда думала, что если случится какое-то событие, которое я захочу помнить — я его не забуду. Поэтому в дневниках я обычно писала всякую хрень. Для меня это было частью вечернего туалета. Перед отходом ко сну надо почистить зубы, провести 200 раз по волосам расческой, чтобы улучшить кровообращение кожи головы, и сделать запись в дневнике. Недавно я достала несколько исписанных тетрадок из ящика стола в квартире у родителей и поставила у себя на полке в книжном шкафу. Читать их смешно, грустно, стыдно… Но неинтересно. Со временем ценность приобретают спиртные напитки, недвижимость, произведения искусства. Но не информация. Во всяком случае, не информация обо мне для меня. Каждый день я меняюсь. Больше пользы мне могла бы принести завтрашняя дневниковая запись, чем вчерашняя, но её ещё нет.
Делать такие записи — это всё равно что сливать после себя воду в туалете. Мы ведь не делаем это для того, чтобы запомнить. Мы делаем это для того, чтобы забыть и пойти дальше. Так же и записи. Они нужны в тот момент, когда я их пишу. Ещё нужны. А потом — всё. Понеслась вода по трубам…
Это как фотография или бухгалтерский баланс. Да, 8 ноября 2009 года в 14:38 я была блондинкой в чёрном плаще с красным шарфом и в красных сапожках. А в 14:41 на меня может упасть ведро синей краски… 30 сентября 2009 года у предприятия на счету может быть куча бабок, а 1 октября 2009 года директор может снять всю сумму и свалить в тёплые края.
А смысл этих записей в том, что иногда «по душам» легче всего поговорить с самой собой. Женский вариант — с дневником: «Милый дневник! Сегодня я хочу рассказать тебе…». Так вот. Смысл этих записей в том, чтобы никого не нагружать, сливать за собой воду и идти дальше.
Но речь не об этом. Это только вступление. Такое длинное вступительное оправдание к тому, что я хочу сказать сегодня.

За предыдущие две недели я обнаружила, что люди, у которых я спрашивала дорогу, или которые навязывали мне путь, сами не знают, куда идти. Образно говоря. И таких три человека. Больше всего угнетает, что один из них — моя мама. Она даже не то что бы не знала… Она знала, что там плохо. И всё равно навязала мне это решение. А я верила, что родители хотят для своих детей только лучшего. Я не говорю, что мама хотела плохого. Она просто не думала, что если ей так плохо, то и мне тоже будет плохо. Я верила, что я, глупая, ничего не понимаю, и обязательно найду на этом пути что-то хорошее, если мама сказала идти туда. Возвращаться назад уже поздно. У меня хорошая мама. Она воспитала очень послушную дочку. Неприятное ощущение, что меня тупо кинули. И я сама в этом виновата.
«Гадание на кофейной гуще» показывает, что боль перестает чувствоваться тогда, когда появляются другие, более высокие цели. Что хватит ныть, пора что-то делать.
Но только вот что, если единственная более-менее достойная цель является частью ошибочного, как оказалось, пути?

Ноя 7

Режиссер.
Я бьюсь головой об стенку и в исступлении кричу: „Они сбываются, понимаешь? Сбываются!”. Он молча сидит и наблюдает. Он любит мои истерики. За это я люблю его. Держу пари, что могу угадать, о чём он сейчас думает – умирать легко. Ещё ему хочется курить.
Он идёт за камерой. Он понял, что всё серьёзно. Этот трюк опять срабатывает. Иногда меня тошнит от его цинизма.
Прекращаю истерику. Но что делать? Он ведь уже пришёл с камерой.
— Хоть стриптиз станцуй.
Шутит, как обычно. Знает ведь, что я не решусь.
— Включи музыку.
На зло ему танцую стриптиз. Он снимает на камеру.
Через некоторое время на мне совсем ничего не остается. Я чувствую себя очень беззащитной перед объективом, начинаю злиться, что позволила себя спровоцировать. Он ставит включенную камеру на стол, подходит ко мне и шепчет почти в самое ухо…

Стоматолог.
Он наклоняется надо мной и шепчет почти в самое ухо своими полными губами:
«Сейчас ты почувствуешь лёгкое возбуждение».
Я сижу в стоматологическом кресле. Иголка шприца легко прокалывает вену. Смотрю, как из емкости под давлением поршня исчезает два «кубика» бесцветной жидкости.
Тело становится как расплавленный пластилин. Двигаться не хочется, да и не можется, сердце бьётся часто, кажется, даже вдох и выдох причиняют боль в груди.
— Так-то, девочка моя, не бойся. Это наркоз.
Он как-то странно улыбается. Я не верю в его «наркоз».
Инструмент разложен на сверкающем подносе.
— С чего начнём? Какой у тебя зубик болит?
— Никакой.
Мой голос сипит. Врач улыбается ещё шире.
— Открой ротик.
Мотаю головой, стиснув зубы.
— Ну не бойся. Я не буду делать тебе больно.
Наконец он не выдерживает и с размаху бьёт по щеке.
— Рот открой, сука!
Сжимаю не только зубы, но ещё и закрываю глаза.
— Хорошо, моя ласточка, хорошо. Так и сиди.
Так и сижу.
— Будешь молчать, да, деточка? Молчи, моя зайка.
Чувствую, как его ладонь крепко держит меня за подборок. В правый уголок губы вонзается что-то острое. Открываю глаза — иголка проходит сквозь верхнюю губу, втыкается в нижнюю, выходит у подбородка. Протягивает за собой белую нитку, которая, появляясь из нижней губы, становится красной.
— Молчи, моя хорошая, — говорит стоматолог и зашивает губы. Потом обрезает нитку и связывает её концы бантиком. Белый и красный.
— А теперь приступим.
Он берет с подноса сверло для бормашины (хотя таким вряд ли можно было бы сверлить зубы – слишком толстое), включает её, и втыкает это сверло мне в руку. Сначала очень больно, потом начинает пахнуть палёной костью.
— Да, солнышко, да. Тебе нравится? Мне — очень. А давай сделаем ещё знаешь что?
Он достаёт спичечный коробок, зажигает спичку, дает ей разгореться и вставляет её в рану. Изо всех сил сжимаю зубы. На спичечном коробке – реклама бара.
— Ну как? По-моему, круто. А ещё есть более грубая боль. Смотри.
Он берёт мою руку в свою.
— Ой какие хрупкие пальчики…!
Безымянный легко ломается.
— Что? Больно? Ну, мы не будем больше так делать, это для сравнения.
Я умудряюсь разогнуть ногу в колене. Пытаюсь попасть носком ботинка ему в пах, но попадаю в бедро.
— Тихо, деточка! — говорит он и бьёт в «солнышко», — То ли ещё будет. А знаешь, какая штука ещё классная? Я хорошо умею снимать кожу и у меня есть одна задумка. Сделаем «корсет»? Он легко поднимает меня с кресла. Скальпелем отрезает пуговицы на рубашке.
— Вот тут, — стоматолог проводит пальцем по голой спине, — вырежем полоску кожи. По краям сделаем дырочки для шнуровки и затянем. Как тебе?
Я пытаюсь помотать головой, но мышцы не слушаются. Холодный скальпель делает два вертикальных надреза и два горизонтальных. Стоматолог подковыривает пальцами краешек кожи.
— А теперь, моя рыбка, КРИЧИ!

Инструктор.
— Кричи! – он уже сам начинает кричать, — можешь рычать, можешь материться. Делай что хочешь, только разозлись. Тебе нужна ярость! Разозлилась? Теперь бей.
Бью по мешку. Опять что-то не то.
— Не так. Кричи. Кричи, я сказал! В руки больно? А ты разозлись!
Я злюсь. Злюсь и сильнее сжимаю кулаки. Длинные ногти это наказание. Плевать. На всё плевать: на колени в синяках, на сбитые костяшки, на боль в ладонях. Сначала ещё немного болит нога при ударе об мешок. Это тоже злит. Я бью сильнее. И от боли злюсь ещё больше. Идеальная схема.
— Собраннее. Больше поворот. Центр тяжести ниже. Плотнее.
Всё. На боль в ноге уже не хватает внимания. Я пытаюсь делать то, что он мне говорит. У меня нет времени обдумывание того, что может означать «плотнее» и как переместить центр тяжести вниз. Я просто представляю эти образы. Представляю, что я делаю это.
И тут неожиданно… Свобода!
Уже ничего не болит, я уже ни на кого не злюсь. Всё легко и просто. Всё получается как бы само собой. И уже даже радостно.
— Хорошо, достаточно, — говорит он.

Сосед за столиком.
— Хорошо, достаточно, — говорит он и что-то сыпет мне в кофе, — А сейчас ты почувствуешь лёгкое сексуальное возбуждение.
Он гладит меня по руке, потом начинает гладить щеку, шею… Его прикосновения ещё болезненней, чем от инструментов «стоматолога».
И я так же не могу сказать «Убери руки». Или не хочу. И не могу, и не хочу.
Радость смешивается с болью. Боль от чувства вины компенсирует само чувство вины. Является искуплением. Продолжаю наслаждаться касаниями. Кажется, что руки оставляют ожоги на моем теле.
— Сделать тебе массаж?
Я представляю свою голую спину в красных ожогах.
— Нееееет!
— У тебя аллергия на массаж?
— При чём здесь аллергия? — хорошо, что разговор съехал на другую тему. Хотя я всё ещё не понимаю, на каком я свете.
Он улыбается.
— Так было в фильме «Москва слезами не верит», помнишь? «Берите рыбу» — «Нееееет!!!!» У тебя сейчас вышло с той же интонацией. Не бойся, я не кусаюсь.
«Хватит! Ты хуже стоматолога», — думаю я.
Он придвигается ближе.
— Ты так нужна мне, — говорит он, касаясь губами щеки. Не целует, а просто говорит, не отрывая губ от щеки.
Невыносимо делать этот выбор. Я не могу согласиться. Но так не хочу отказываться. Два слова произносятся на выдохе:
— Убей меня.
Он улыбается ещё шире. На какой-то момент мне кажется, что ему так же больно, как мне, а может, больнее.
— Нет. Мучайся.

Ноя 4

Они живут на Китайском рынке. Я с этого дня я тоже переезжаю жить туда.
А на каждом рынке свои кланы и свои разборки.
Я — новенькая. Знакомлюсь со всеми. Мне рассказывают о здешних порядках. Жить я буду в зале с обувью и сумочками. Этого добра тут навалом. Чёрные, коричневые, тёмно-синие… Яркими пятнами на их фоне выделяются красные лакированные.
На лотке по диагонали от моего плачет девушка.
«Почему она плачет?», — спрашиваю я.
«Не вписалась в коллектив», — отвечают мне мои опекуны. Звучит зловеще.
Чтобы вписаться в коллектив надо выполнять нехитрые правила. Подбирать сумку и обувь одного стиля. И не только покупателю, но и себе. Никогда не пытаться кому-то помочь, если за это не обещают денег. Не выделятся из толпы.
Эти правила мне не нравятся. Жлобство какое-то.
Я решаю воевать против жлобов. Узнаю о другом клане, который готовится захватить рынок и отбить его у жлобов. Какой-то мужчина даёт мне пневматический пистолет. Пистолет большой, некрасивый и неудобный. Похожий на ТТ.
С рынка мы иногда выезжаем в город. На платформе станции метро «Золотые ворота» я упражняюсь в стрельбе. Жлобы из обувного зала уже привыкли к пистолету. Они приходят в восторг, когда я попадаю в серединку каждой буквы «о» в названии станции.
Захват рынка начинается неожиданно. Люди с пистолетами бегают по широким винтовым лестницам, покрытым зелёными ковровыми дорожками. Всего на рынке четыре этажа. Я тоже бегаю и в кого-то стреляю. Только у меня «пневматика». Единственный способ, которым я могу серьёзно ранить — это попасть в глаз. Много выстрелов подряд ничего не дают. Приходится тщательно целиться. «Мишени» в это время пытаются убежать. В некоторых я таки попадаю. Их глаза взрываются и разрывают черепные коробки.
Захват рынка закончен. Всё сделали без меня. На самом последнем этаже одну стену полностью занимает окно. Напротив окна стоит кресло, в этом кресле сидит мужчина в костюме. Напротив него — ещё одно кресло, спиной к окну. Справа и слева — диванчики. Я сажусь в кресло и пытаюсь рассказать мужчине про жлобов. Но он меня не слушает. Девушка на диванчике слева записывает мои слова. Она или корреспондент, или его секретарь. А мужчина — глава того клана, который захватил рынок.

Ноя 1

Автор: кукла

В ожидании яблок. Вот уже который месяц сидит он под деревом. Тихо. Он терпелив и сдержан, он сосредоточен, он спиной чувствует, что скоро он дождется яблок. Скоро, скоро, скоро… Он повторяет себе это слово с завидной последовательностью. Иссохший от голода, с почерневшей от солнечных лучей кожей, сидит он и не ясно, то ли это дерево оперлось на него, то ли он на дерево. Дерево еще суше. Оно высокое и совсем сухое, в нем давно нет жизни. Соки не бегут по стволу, листья давно покинули эти ветви, корни не помнят влаги. Засуха особо сильно торжествуя развлекается тут. Тишина трещит. Она трещит от сухости, от натянутости, от собственной глобальной неестественности. «Слишком много меня»… Вот о чем ее скрип. Он сидит очень долго и так же долго боится посмотреть вверх, на ветви. Он знает, они все еще тут, он чувствует их запах. С ветвей, на протертых грязных веревках свисают вниз трупы никому неизвестных девочек. Глаза закрыты, тела раздуты, они догнивают под палящим солнцем, источая запах вечности. Рты плотно закрыты. Тяжелые башмаки едва держатся на тонких ногах. Все восемь девочек одинаковы. Обстоятельства их сравняли. Засаленные волосы безжизненно тянутся к земле. Он их чувствует и помнит про них постоянно. Особенно тяжело по ночам. Не покидает мысль о том, чтобы заговорить хоть с одной из них. Яблоки, яблоки, яблоки… Эта мысль его спасает, эта мысль продолжает одиночество девочек. Яблоки как стена между ними. Яблоки как причина их соседства в этой немыслимой духоте. Только дышит один. Нервы. Постепенно нервы и сомнения закрадываются в голову, заполняют мозг как тараканы. Жара не дает жить и дышать, и этот запах, боже как он надоел. Отмахнуться бы, уйти, убежать, найти воду и начать жить в воде.. Ведь ,кажется, эта грязь никогда не отмоется. Он стал нервно теребить конец коричневой от грязи рубахи. Яблоки.. Яблоки!!! Нет надежды. Бред, не будет тут яблок, нет их тут, он обманывался, он самодур, он в сети иллюзий! Собрав последние силы, он неожиданно сильно стукнул кулаком по земле. И в момент раздался множественный глухой стук . Он вскочил и обернулся. Из безжизненно широко открытых ртов догнивающих трупов сыпались непрерывным потоком яблоки. Спелые, тугие, налитые соком… Как мираж. Но нет, они были реальны. Восемь ртов дарили ему такой урожай, восемь ртов молчали все время о главном. Сколько еще ртов промолчат, сколько еще таких как он не спросят….

Ноя 1

Когда-то я слышал от других, что можно продолжать встречаться со своими «бывшими» только ради секса. Но тогда я в это не поверил.
Оля сказала мне приблизительно то же самое, что Васелинка «Котику»: да, свободна, приходи, если хочешь. Хочу. Ещё и как хочу! Слава Богу, хоть «Котиком» меня не назвала — отучил.
Она была старше меня на несколько лет, ВУЗ уже закончила и теперь работала и снимала квартиру. Очень хороший вариант.
Познакомили мы в интернете.
Оля открыла двери сразу. На ней было длинное прозрачное платье. Девушка улыбнулась мне. Я тоже попробовал улыбнуться, но получилось как-то вяло.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Как дела?
Я посмотрел на неё. Надо сказать, что чувствовал я себя неважно. Из-за этого проклятого диплома несколько ночей не спал. Когда много не спишь — всегда хочется есть. Есть было нечего, поэтому я курил. Глаза закрывались сами по себе, голова кружилась, мысли были похожи на марево, которое поднимается от раскалённого асфальта, из-за жары горели лицо, шея и руки.
— Неплохо. А у тебя есть что-то покушать?
Оля опять улыбнулась и пошла на кухню. Наконец-то справился с ботинками — иногда высокая шнуровка приводила меня в бешенство, как вот сейчас, — и пошёл на кухню за девушкой.
— Держи, голодный студент! — она поставила передо мной тарелку.
— Спасибо, — сказал я и начал есть.
У Оли часто просыпался материнский инстинкт. Она сидела и смотрела на меня, как будто я был младше её лет на десять. Я молча ел, не поднимая глаз, и думая, что какой там материнский инстинкт, если через несколько минут я её выебу?
— Когда защищаешься? — спросила она.
Так всегда бывает: сначала все спрашивают: «Когда защищаешься?», а потом «Как защитился?». Как будто им на самом деле интересно.
— Одиннадцатого.
Потом мы снова долго молчали. Нам было не о чем разговаривать. Вот с Васелинкой можно было говорить о чём угодно: о музыке, людях, небе, клубнике и звездолётах. О чем угодно. Оля была намного беднее, или, может, взрослее. Как-то я пытался завести с ней разговор про восприятие действительности, но она так посмотрела на меня, что я решил не продолжать. Наверное, это был, как говорят, «переломный момент» в наших отношениях. После этого она стала «бывшей». Но, пока у нас никого не было, мы встречались и трахались. А что в этом такого?
Я доел, ещё раз поблагодарил, вымыл тарелку. Потом пошёл в комнату, сел на кровать и закурил.
— Вадик, не кури тут, хозяйка будет ругать.
Ненавижу, когда она меня так называет. Я молча курил и смотрел в окно. На качелях сидели две девочки в красивых летних платьицах и аккуратных сандаликах. По очереди то одна, то другая взлетали вверх. В голову ко мне влез дурацкий стишок. Оно всегда лезет ко мне в голову совсем не вовремя: то стишок, то строчка из песни, то анекдот. Стишок был такой: «Усе хуйня, усе до сраки, і та любов, і тії маки. І те кохання без їбання, і те їбання без кохання. Усе хуйня. Є ти і я. Та й ти хуйня — є тільки я».
Реальность снова исчезла. Теперь реальностью был я. И моё восприятие. Больше не существовало ничего.
— Ты меня слышишь?
Мне было очень неприятно тут находиться. Мы были равнодушны друг к другу, мы встречались от скуки, из-за того, что нам больше не с кем было спать. Я это знал. И она это знала. И мне было противно, что мы знали, но так и продолжали встречаться.
Я приходил, мы разговаривали про какую-то хуйню, как вот сейчас, или вообще молчали — так было даже лучше. Потом трахались и я старался как можно быстрее убраться отсюда, потому что это равнодушие убивало меня.
Пепельницы не было. Чашек с кофе тоже. Я выбросил окурок в окно.
— Оля, я больше не приду.
— Хорошо, — сказала она. Это была её дурацкая привычка, и она меня бесила — говорить «хорошо», когда ничего, на самом деле, бля!, не хорошо! — А чего?
Сказать, насколько всё это мне опротивело, мне не хватило смелости.
— Я уезжаю из города.
— Вот как.
Она не выглядела разозлённой, растерянной, грустной… Наверное, она пыталась убедить себя что, на самом деле, ничего ужасного в её жизни сейчас не происходит, что она найдёт себе другого парня… и так далее…
— А почему?
Я не хотел рассказывать ей всё это. Она бы не поняла. Поэтому я молчал. Оля села рядом, обняла и прижала к себе.
— Глупенький ребёнок, — сказала она нежно.
Я дотрагивался щекой до её грудей и думал, что, может, она и права. Ведь надо всё-таки где-то жить, кем-то работать, что-то зарабатывать… А все мои мечты, как мне это часто говорили — «юношеский максимализм». Все мои мечты — просто мечты…

Какое-то время спустя мы лежали рядом, отбросив в сторону одеяло, ведь было очень жарко. Оля лохматила мои волосы.
— Вадик, ты же не серьёзно всё это говорил? Ты же ещё придёшь?
Вот блядство!
— Нет! — я быстро поднялся и начал натягивать штаны. Сколько раз я её просил не называть меня так! Именно сегодня я должен покончить с этим. Я представил, что придётся ещё раз выдержать эту пытку, и ещё раз, и ещё… Нет! Хватит! Это только взрослые далбаёбы считают, что мечты только для того, чтобы их мечтать. Потому что им лень поднять свою задницу и что-то изменить в жизни. Но я не такой. Пока ещё не такой. Надо убегать, пока не поздно. Скорее!
Мне показалось, что ботинки я шнуровал часа два. Оля уже успела натянуть прозрачное платье и наблюдала за мной. Её лицо говорило: «Глупенький ребенок». Я справился с ботинками и сунул руку в карман, чтобы найти сигареты. Вместо этого нашёл что-то другое. Это был забавный человечек, которого я спаял из радиоэлементов. Нога-резистор отваливалась, конденсатор на месте головы был припаян криво. Я собирался подарить его Василинке, но почему-то забыл. Она бы очень обрадовалась.
— Держи, — я передал человечкаа Оле.
— Спасибо, а что это?
— Только шесть радиоэлементов. Пока, Оля, — я поцеловал её в щеку и вышел.
— Удачи тебе.

А потом я пошёл назад в общагу, готовиться. Ведь скоро, как никак — Защита Диплома…