Ноя 15

Было страшно.
Чьи-то пальцы торопливо, но аккуратно расплетали её волосы. Анжелин сидела, опустив глаза, чтобы не видеть, что творится вокруг. А вокруг происходило что-то ужасное: все бегали, суетились, говорили, кричали… Разноцветные платья сливались в однообразную массу. Казалось, что они окружили её сплошным кольцом, показывают пальцем и кричат: «Новенькая! Новенькая!».
Чтобы не видеть, она закрыла глаза. Сразу вспомнился родной, ещё совсем недавно, дом, добрая няня, отец… У неё перехватило дыхание, в глазах появились слёзы, но прогнать эту мысль было непросто: отец, проигравший в карты всё, так, что его посадили в долговую яму, а его дочь продали в дом терпимости.
Волосы упали на плечи тяжёлыми каштановыми волнами.
— Ну, девочки, что будем делать? – спросила пожилая женщина, которая расплела ей косу.
Теперь все действительно стали вокруг, хотя до этого проходили мимо, только спрашивая друг у друга в полголоса: «Новенькая?». «Девочки» выглядели весело, жизнерадостно, беззаботно, в ярких платьях с узкими корсетами и пышными юбками, с высокими причёсками, с множеством украшений, с ярко накрашенными лицами. Она смотрела на них и думала, что скоро, совсем скоро, сама станет такой же. Больше всего её пугали тоска и усталость, которые всё равно проступали из-под румян, платьев и веселья.
— Белый, — подала голос одна из них.
— Нет, лучше рыжий.
— Красный!
— Красный! Красный! – поддержали все.
Её голову чуть ли не насильно окунули в таз, через несколько минут волосы стали ярко-красными. Принесли зелёное атласное платье, которое почти не закрывало грудь и спину. Анжелин пришла в ужас от того, что придётся надевать это. Туго зашнуровали корсет. Девушки переговаривались между собой так, как будто она была просто куклой:
— Смотри, аккуратно – накрась сильнее, чтобы не было так красиво, ты же не хочешь, чтобы она её выбрала?
— И что тут такого? Не её, так какую-то другую из нас…
— Так не в первый раз же – совсем ещё неопытную! Помнишь, что она сделала с Мари?
— Кто «она»? Что было с Мари? – не выдержала Анжелин, но ей никто не ответил.
— Девочки, быстрее! – прикрикнула пожилая женщина, — Нельзя заставлять ждать Её Высочество.
Дворец поразил Анжелин. Они шли очень долго – то большими светлыми коридорами с лепкой и скульптурами в нишах, то полутёмными тайными переходами, то огромными залами с множеством колонн… Всю дорогу девушки смеялись и переговаривались.
— Что мне нужно будет делать? – спросила Анжелин, схватив за руку девушку, которая шла рядом с ней.
— А ты что, не знаешь? – резко спросили в ответ.
— Нет. Я невинна…
Голос немного смягчился:
— Раздеться и лечь. Сказать, что невинна. Дальше он сам всё сделает.
Стало ещё страшнее.
Наконец они пришли в тронный зал. Вокруг было много богато одетых молодых мужчин, они пили шипящее вино, курили, разговаривали… Негромко играла музыка. При появлении девушек все повернулись к ним и застыли. Так они и стояли: с одной стороны мужчины, с другой – женщины. Музыка стихла. Анжелин показалось, что сейчас происходит какой-то ритуал, который остальные не любят, но вынуждены терпеть. Стали слышны шаги, толпа расступилась, и на середину вышел худой парень. Он был совсем молодой, но остальные слушались его беспрекословно. Он был одет в камзол, как и все остальные, но золотой вышивки и драгоценных камней на его камзоле было заметно больше. На боку висела шпага. Длинные волосы были собраны сзади. Анжелин пыталась догадаться, кто бы это мог быть, но ничего не приходило ей в голову. Парень несколько раз прошёлся мимо девушек, внимательно вглядываясь им в лица. Девушки не выдерживали его взгляда и опускали глаза, стараясь даже не дышать. Когда он остановился напротив Анжелин, она продолжала смотреть прямо перед собой, даже больше – осмелилась заглянуть ему в глаза. Там была печаль и усталость, глубокая, тяжёлая, вязкая, как болото, из которого невозможно выбраться. А ещё – ненависть и презрение к этому болоту, безумие и отчаяние.
Тут ей стало по-настоящему страшно.
— Ты, — сказал он.
Она почувствовала общее облегчение, хотя никто и не шелохнулся – ритуал был окончен. Вновь заиграла музыка. Девушки растерялись в зале и уже пили вино, танцевали, разговаривали с молодыми мужчинами. Анжелин молча шла за тем, кто её выбрал. Голос у него был какой-то странный – мягкий и глухой. Они вышли из зала, прошли по коридору и вошли в спальню. Посередине стояла большая кровать с розовым балдахином, чуть правее – столик с огромным зеркалом. Вся спальня была убрана в светлые, мягкие, тёплые тона, и совсем не подходила своему молодому строгому хозяину.
Он лёг на кровать, свесив ноги вниз, и смотрел на девушку. Она смотрела на него.
Потом он не выдержал и спросил:
— Ты и дальше будешь так стоять?
Голос изменился – стал тонким и звонким, почти женским.
— А что я должна делать?
— Будь со мной нежной, — сказал он.
— Но я… я не знаю. Я никогда…
Она отвернулась и заплакала.
Ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя глупым, избалованным, пресытившимся ребёнком. Подошёл к ней, обнял сзади за плечи.
— Не плачь, — сказал он. Хотел сказать ещё что-то и не смог. Взял за руку, повёл к кровати. Быстро расшнуровал корсет. Платье упало на пол. Белья под платьем не было. Он вынул заколки из волос, разложил красные пряди по плечам, погладил грудь.
— Теперь ты.
Он стал, опустив руки. Она медленно расстегнула камзол, сняла его, размотала пояс, стянула белую рубаху и замерла. «Он» оказался женщиной, точнее девушкой, Анжелин дотронулась до груди, соски были твёрдыми. Девушка сама распустила волосы. Приступ жалости к проститутке прошёл. Теперь она уже не была мужчиной. Теперь они были на равных.
— Дальше, — потребовала она, видя замешательство Ангелины.
— Как Вас зовут? – её голос дрожал.
— Катрин. А все называют «Ваше Высочество», — усмехнулась принцесса.
«Это и есть «ОНА!» — в панике подумала Анжелин.
— Продолжай, я сказала.
Анжелин продолжила. Дрожащими руками стянула штаны.
— Да что с тобой?!
— Просто я никогда…не… Ваше Высочество, отпустите меня, пожалуйста! – девушка расплакалась снова.
— Будешь реветь – прикажу выпороть, — пообещала принцесса, — ложись на кровать. Тебе страшно?
— Очень страшно, Ваше Высочество, — Анжелин пыталась сдержать слёзы.
— Хорошо. Сейчас будет ещё хуже.
Принцесса провела рукой по её груди, животу, спустилась ниже, погладила лобок, вернулась обратно. Анжелин дышала неровно, иногда всхлипывала. Принцесса ласково гладила её по голове, щекам, потом поцеловала в губы.
«Это всё неспроста! Она что-то затеяла, она сейчас убьёт меня!» — в панике думала Анжелин.
Принцесса целовала её грудь. Облизывала и слегка покусывала соски. Анжелин почувствовала тяжесть внизу живота, мысли об опасности отдалились. Ей даже стало нравиться. Принцесса спускалась ниже, теперь она уже целовала живот. Анжелин застонала. Внутри всё переворачивалось. Её била дрожь, она не могла уже ждать. Попыталась сунуть руку себе между ног, но Катрин убрала её.
— Лежи спокойно!
— Да… Ввваше Высочество…
Анжелин почувствовала, как в неё проник язык. Она шумно вдохнула, выгнулась, снова застонала. С каждой секундой ей было лучше и лучше… Она уже практически ни о чём не думала, полностью сосредоточившись на своих ощущениях. Хотелось сразу же сделать что-то приятное в ответ, но она не знала что. Поэтому просто дотянулась до головы принцессы и гладила её волосы – сначала ласково, а потом быстрее, потом уже почти неистово, забыв обо всём.
Наконец оно случилось! Как будто прорвалось что-то, что долго не выпускали наружу. Анжелин раскинула руки в стороны, выгнулась и закричала. Принцесса сидела, подобрав ноги под себя, и с интересом смотрела на неё. Катрин было грустно от того, что, может быть, такого с девушкой больше никогда не случится. Это прекрасное невинное тело будут использовать мужчины для удовлетворения своей похоти…
Анжелин пришла в себя. Она бросилась целовать принцессу, но та отстранила её.
— Одевайся. Уходи.
Швырнула ей мешочек с золотом:
— Спрячь в платье.
— Но позвольте..! – Анжелин всё ещё не могла опомниться от только что пережитого впервые в жизни…
— Уходи, я сказала!
— Да, Ваше Высочество.
На пороге Анжелин не удержалась и оглянулась. Принцесса, всё ещё без одежды, сидела на ковре, обняв колени, и вытирала слёзы.

Ноя 7

Режиссер.
Я бьюсь головой об стенку и в исступлении кричу: „Они сбываются, понимаешь? Сбываются!”. Он молча сидит и наблюдает. Он любит мои истерики. За это я люблю его. Держу пари, что могу угадать, о чём он сейчас думает – умирать легко. Ещё ему хочется курить.
Он идёт за камерой. Он понял, что всё серьёзно. Этот трюк опять срабатывает. Иногда меня тошнит от его цинизма.
Прекращаю истерику. Но что делать? Он ведь уже пришёл с камерой.
— Хоть стриптиз станцуй.
Шутит, как обычно. Знает ведь, что я не решусь.
— Включи музыку.
На зло ему танцую стриптиз. Он снимает на камеру.
Через некоторое время на мне совсем ничего не остается. Я чувствую себя очень беззащитной перед объективом, начинаю злиться, что позволила себя спровоцировать. Он ставит включенную камеру на стол, подходит ко мне и шепчет почти в самое ухо…

Стоматолог.
Он наклоняется надо мной и шепчет почти в самое ухо своими полными губами:
«Сейчас ты почувствуешь лёгкое возбуждение».
Я сижу в стоматологическом кресле. Иголка шприца легко прокалывает вену. Смотрю, как из емкости под давлением поршня исчезает два «кубика» бесцветной жидкости.
Тело становится как расплавленный пластилин. Двигаться не хочется, да и не можется, сердце бьётся часто, кажется, даже вдох и выдох причиняют боль в груди.
— Так-то, девочка моя, не бойся. Это наркоз.
Он как-то странно улыбается. Я не верю в его «наркоз».
Инструмент разложен на сверкающем подносе.
— С чего начнём? Какой у тебя зубик болит?
— Никакой.
Мой голос сипит. Врач улыбается ещё шире.
— Открой ротик.
Мотаю головой, стиснув зубы.
— Ну не бойся. Я не буду делать тебе больно.
Наконец он не выдерживает и с размаху бьёт по щеке.
— Рот открой, сука!
Сжимаю не только зубы, но ещё и закрываю глаза.
— Хорошо, моя ласточка, хорошо. Так и сиди.
Так и сижу.
— Будешь молчать, да, деточка? Молчи, моя зайка.
Чувствую, как его ладонь крепко держит меня за подборок. В правый уголок губы вонзается что-то острое. Открываю глаза — иголка проходит сквозь верхнюю губу, втыкается в нижнюю, выходит у подбородка. Протягивает за собой белую нитку, которая, появляясь из нижней губы, становится красной.
— Молчи, моя хорошая, — говорит стоматолог и зашивает губы. Потом обрезает нитку и связывает её концы бантиком. Белый и красный.
— А теперь приступим.
Он берет с подноса сверло для бормашины (хотя таким вряд ли можно было бы сверлить зубы – слишком толстое), включает её, и втыкает это сверло мне в руку. Сначала очень больно, потом начинает пахнуть палёной костью.
— Да, солнышко, да. Тебе нравится? Мне — очень. А давай сделаем ещё знаешь что?
Он достаёт спичечный коробок, зажигает спичку, дает ей разгореться и вставляет её в рану. Изо всех сил сжимаю зубы. На спичечном коробке – реклама бара.
— Ну как? По-моему, круто. А ещё есть более грубая боль. Смотри.
Он берёт мою руку в свою.
— Ой какие хрупкие пальчики…!
Безымянный легко ломается.
— Что? Больно? Ну, мы не будем больше так делать, это для сравнения.
Я умудряюсь разогнуть ногу в колене. Пытаюсь попасть носком ботинка ему в пах, но попадаю в бедро.
— Тихо, деточка! — говорит он и бьёт в «солнышко», — То ли ещё будет. А знаешь, какая штука ещё классная? Я хорошо умею снимать кожу и у меня есть одна задумка. Сделаем «корсет»? Он легко поднимает меня с кресла. Скальпелем отрезает пуговицы на рубашке.
— Вот тут, — стоматолог проводит пальцем по голой спине, — вырежем полоску кожи. По краям сделаем дырочки для шнуровки и затянем. Как тебе?
Я пытаюсь помотать головой, но мышцы не слушаются. Холодный скальпель делает два вертикальных надреза и два горизонтальных. Стоматолог подковыривает пальцами краешек кожи.
— А теперь, моя рыбка, КРИЧИ!

Инструктор.
— Кричи! – он уже сам начинает кричать, — можешь рычать, можешь материться. Делай что хочешь, только разозлись. Тебе нужна ярость! Разозлилась? Теперь бей.
Бью по мешку. Опять что-то не то.
— Не так. Кричи. Кричи, я сказал! В руки больно? А ты разозлись!
Я злюсь. Злюсь и сильнее сжимаю кулаки. Длинные ногти это наказание. Плевать. На всё плевать: на колени в синяках, на сбитые костяшки, на боль в ладонях. Сначала ещё немного болит нога при ударе об мешок. Это тоже злит. Я бью сильнее. И от боли злюсь ещё больше. Идеальная схема.
— Собраннее. Больше поворот. Центр тяжести ниже. Плотнее.
Всё. На боль в ноге уже не хватает внимания. Я пытаюсь делать то, что он мне говорит. У меня нет времени обдумывание того, что может означать «плотнее» и как переместить центр тяжести вниз. Я просто представляю эти образы. Представляю, что я делаю это.
И тут неожиданно… Свобода!
Уже ничего не болит, я уже ни на кого не злюсь. Всё легко и просто. Всё получается как бы само собой. И уже даже радостно.
— Хорошо, достаточно, — говорит он.

Сосед за столиком.
— Хорошо, достаточно, — говорит он и что-то сыпет мне в кофе, — А сейчас ты почувствуешь лёгкое сексуальное возбуждение.
Он гладит меня по руке, потом начинает гладить щеку, шею… Его прикосновения ещё болезненней, чем от инструментов «стоматолога».
И я так же не могу сказать «Убери руки». Или не хочу. И не могу, и не хочу.
Радость смешивается с болью. Боль от чувства вины компенсирует само чувство вины. Является искуплением. Продолжаю наслаждаться касаниями. Кажется, что руки оставляют ожоги на моем теле.
— Сделать тебе массаж?
Я представляю свою голую спину в красных ожогах.
— Нееееет!
— У тебя аллергия на массаж?
— При чём здесь аллергия? — хорошо, что разговор съехал на другую тему. Хотя я всё ещё не понимаю, на каком я свете.
Он улыбается.
— Так было в фильме «Москва слезами не верит», помнишь? «Берите рыбу» — «Нееееет!!!!» У тебя сейчас вышло с той же интонацией. Не бойся, я не кусаюсь.
«Хватит! Ты хуже стоматолога», — думаю я.
Он придвигается ближе.
— Ты так нужна мне, — говорит он, касаясь губами щеки. Не целует, а просто говорит, не отрывая губ от щеки.
Невыносимо делать этот выбор. Я не могу согласиться. Но так не хочу отказываться. Два слова произносятся на выдохе:
— Убей меня.
Он улыбается ещё шире. На какой-то момент мне кажется, что ему так же больно, как мне, а может, больнее.
— Нет. Мучайся.

Ноя 1

Когда-то я слышал от других, что можно продолжать встречаться со своими «бывшими» только ради секса. Но тогда я в это не поверил.
Оля сказала мне приблизительно то же самое, что Васелинка «Котику»: да, свободна, приходи, если хочешь. Хочу. Ещё и как хочу! Слава Богу, хоть «Котиком» меня не назвала — отучил.
Она была старше меня на несколько лет, ВУЗ уже закончила и теперь работала и снимала квартиру. Очень хороший вариант.
Познакомили мы в интернете.
Оля открыла двери сразу. На ней было длинное прозрачное платье. Девушка улыбнулась мне. Я тоже попробовал улыбнуться, но получилось как-то вяло.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Как дела?
Я посмотрел на неё. Надо сказать, что чувствовал я себя неважно. Из-за этого проклятого диплома несколько ночей не спал. Когда много не спишь — всегда хочется есть. Есть было нечего, поэтому я курил. Глаза закрывались сами по себе, голова кружилась, мысли были похожи на марево, которое поднимается от раскалённого асфальта, из-за жары горели лицо, шея и руки.
— Неплохо. А у тебя есть что-то покушать?
Оля опять улыбнулась и пошла на кухню. Наконец-то справился с ботинками — иногда высокая шнуровка приводила меня в бешенство, как вот сейчас, — и пошёл на кухню за девушкой.
— Держи, голодный студент! — она поставила передо мной тарелку.
— Спасибо, — сказал я и начал есть.
У Оли часто просыпался материнский инстинкт. Она сидела и смотрела на меня, как будто я был младше её лет на десять. Я молча ел, не поднимая глаз, и думая, что какой там материнский инстинкт, если через несколько минут я её выебу?
— Когда защищаешься? — спросила она.
Так всегда бывает: сначала все спрашивают: «Когда защищаешься?», а потом «Как защитился?». Как будто им на самом деле интересно.
— Одиннадцатого.
Потом мы снова долго молчали. Нам было не о чем разговаривать. Вот с Васелинкой можно было говорить о чём угодно: о музыке, людях, небе, клубнике и звездолётах. О чем угодно. Оля была намного беднее, или, может, взрослее. Как-то я пытался завести с ней разговор про восприятие действительности, но она так посмотрела на меня, что я решил не продолжать. Наверное, это был, как говорят, «переломный момент» в наших отношениях. После этого она стала «бывшей». Но, пока у нас никого не было, мы встречались и трахались. А что в этом такого?
Я доел, ещё раз поблагодарил, вымыл тарелку. Потом пошёл в комнату, сел на кровать и закурил.
— Вадик, не кури тут, хозяйка будет ругать.
Ненавижу, когда она меня так называет. Я молча курил и смотрел в окно. На качелях сидели две девочки в красивых летних платьицах и аккуратных сандаликах. По очереди то одна, то другая взлетали вверх. В голову ко мне влез дурацкий стишок. Оно всегда лезет ко мне в голову совсем не вовремя: то стишок, то строчка из песни, то анекдот. Стишок был такой: «Усе хуйня, усе до сраки, і та любов, і тії маки. І те кохання без їбання, і те їбання без кохання. Усе хуйня. Є ти і я. Та й ти хуйня — є тільки я».
Реальность снова исчезла. Теперь реальностью был я. И моё восприятие. Больше не существовало ничего.
— Ты меня слышишь?
Мне было очень неприятно тут находиться. Мы были равнодушны друг к другу, мы встречались от скуки, из-за того, что нам больше не с кем было спать. Я это знал. И она это знала. И мне было противно, что мы знали, но так и продолжали встречаться.
Я приходил, мы разговаривали про какую-то хуйню, как вот сейчас, или вообще молчали — так было даже лучше. Потом трахались и я старался как можно быстрее убраться отсюда, потому что это равнодушие убивало меня.
Пепельницы не было. Чашек с кофе тоже. Я выбросил окурок в окно.
— Оля, я больше не приду.
— Хорошо, — сказала она. Это была её дурацкая привычка, и она меня бесила — говорить «хорошо», когда ничего, на самом деле, бля!, не хорошо! — А чего?
Сказать, насколько всё это мне опротивело, мне не хватило смелости.
— Я уезжаю из города.
— Вот как.
Она не выглядела разозлённой, растерянной, грустной… Наверное, она пыталась убедить себя что, на самом деле, ничего ужасного в её жизни сейчас не происходит, что она найдёт себе другого парня… и так далее…
— А почему?
Я не хотел рассказывать ей всё это. Она бы не поняла. Поэтому я молчал. Оля села рядом, обняла и прижала к себе.
— Глупенький ребёнок, — сказала она нежно.
Я дотрагивался щекой до её грудей и думал, что, может, она и права. Ведь надо всё-таки где-то жить, кем-то работать, что-то зарабатывать… А все мои мечты, как мне это часто говорили — «юношеский максимализм». Все мои мечты — просто мечты…

Какое-то время спустя мы лежали рядом, отбросив в сторону одеяло, ведь было очень жарко. Оля лохматила мои волосы.
— Вадик, ты же не серьёзно всё это говорил? Ты же ещё придёшь?
Вот блядство!
— Нет! — я быстро поднялся и начал натягивать штаны. Сколько раз я её просил не называть меня так! Именно сегодня я должен покончить с этим. Я представил, что придётся ещё раз выдержать эту пытку, и ещё раз, и ещё… Нет! Хватит! Это только взрослые далбаёбы считают, что мечты только для того, чтобы их мечтать. Потому что им лень поднять свою задницу и что-то изменить в жизни. Но я не такой. Пока ещё не такой. Надо убегать, пока не поздно. Скорее!
Мне показалось, что ботинки я шнуровал часа два. Оля уже успела натянуть прозрачное платье и наблюдала за мной. Её лицо говорило: «Глупенький ребенок». Я справился с ботинками и сунул руку в карман, чтобы найти сигареты. Вместо этого нашёл что-то другое. Это был забавный человечек, которого я спаял из радиоэлементов. Нога-резистор отваливалась, конденсатор на месте головы был припаян криво. Я собирался подарить его Василинке, но почему-то забыл. Она бы очень обрадовалась.
— Держи, — я передал человечкаа Оле.
— Спасибо, а что это?
— Только шесть радиоэлементов. Пока, Оля, — я поцеловал её в щеку и вышел.
— Удачи тебе.

А потом я пошёл назад в общагу, готовиться. Ведь скоро, как никак — Защита Диплома…

Окт 30

В общежитии было пусто. Первокурсники — сейчас я был готов называть так всех, кроме «дипломников» — уже давно сдали свои зачёты, экзамены и разъехались кто куда. Я поднимался по лестнице, громко топая своими тяжёлыми ботинками, в которые был обут, не смотря на жару. Так же стучало в висках. Но я не обращал внимания. На многие вещи я научился не обращать внимания за двадцать два года своей жизни.
Постучал в двери и вошёл, не дожидаясь приглашения.
— Здоров, — говорю я.
— Привет, — говорит она и наступает пауза.
Я стараюсь вести себя непринуждённо — подхожу к свободной застеленной кровати, падаю на неё, и достаю сигареты из широкого кармана «камуфляжных» штанов.
«И чего я их напялил? – думаю, пока ищу в бесчисленных карманах зажигалку — я же и в армии не был, и «военку» прогуливал.
— Как оно? — спрашиваю небрежно.
Василинка улыбается. У неё большие голубые глаза, бледная кожа и темно-русые волосы. По всей комнате разбросаны её вещи: юбочки, кофточки, короткие шортики… На верёвке сохнут трусики и разноцветные чулки. Василинка одета в короткую джинсовую юбку и лифчик, но она ни капли меня не стесняется. Оно и ясно — мы же друзья. Не смотря на это в штанах у меня что-то шевелится, и я радуюсь, что они широкие.
Зажигалку беру с грязного стола, который стоит рядом. На нём несколько чашек с недопитым кофе, косточки от черешни, пустая бутылка из-под «отвёртки»… Мне мама говорила, что пустые бутылки ставить на стол нельзя.
Наконец-то закуриваю. Василинка пугается:
— Ты совсем сдурел — курить в комнате?! Сейчас коменда придёт — так будет тебе!!!
Даже начинает разгонять дым руками. Это выглядит очень забавно, и я улыбаюсь. В двадцать два года я научился не обращать внимания на коменду.
— Когда защищаешься? — спрашиваю.
— Послезавтра, десятого.
— А я одиннадцатого. И что дальше?
— «Что дальше?» — переспрашивает она. Василинка всегда так делает, когда не знает, что ответить.
— Да. Что дальше? Чем ты будешь заниматься? Пойдёшь работать?
— Не знаю. Скорее всего.
— Кем?
— Не знаю… — она растеряна. Сейчас будет переводить тему.
— А у тебя какие планы?
— Василинка, а у тебя никогда не возникало такое чувство, что реальность — это реальность. Она есть, она действительно существует. Всё, что ты видишь — настоящее…
— Да, у меня так всег..
— Ты не дослушала. Всё — настоящее, но тебя в этом всём нет. Ты существуешь отдельно, как будто в параллельном мире, который только какой-то гранью соприкасается с «настоящей» действительностью. Кажется, что ты теряешь связь с этим миром, живёшь отдельно от него. Было такое?
Василинка поражена.
— Нет… А у тебя?
— Было. И очень часто.
— И сейчас?
— Сейчас нет.
— Почему это случается?
— Я не знаю.
— Тебе больно?
— Нет! Совсем нет! Просто страшно. Кажется, что я схожу с ума, — зачем я всё это рассказал? Я же совсем не это хотел сказать!
— Я собираюсь убежать.
— От кого?
— От всех. От города, от «работы», на которую мы непременно должны пойти, от людей…
— Куда?
— В лес. Туда, где нет никого. Поставить палатку, жить под открытым небом, готовить еду на костре… Идём со мной!
— Далеко не убежишь, — сказала она. Василинка хотела ещё что-то добавить, но её прервал звонок мобилки.
— Алло. Да, я свободна. Послезавтра защищаюсь. Да, Котик, приходи, если хочешь.
Она отключила телефон и посмотрела на меня. Я молча потушил окурок в чашке со вчерашним кофе и вышел.
Кружилась голова. Я закурил ещё сигарету, хотя, наверное, именно от сигарет и кружилась — только такие придурки, как я, курят натощак. Я сел на ступеньки этажом выше, чтобы «Котик» не заметил меня.
Мысли появились только когда я почти докурил. Я подумал, что было бы неплохо ткнуть себе в руку сигаретой. Тогда бы точно на какое-то время можно было забыть все свои дурацкие горести. Но это показалось мне ещё более дурацким — каким-то книжным, или киношным. Я бросил окурок на пол, погасил его ботинком и стал спускаться вниз.
С криком: «Кто тут курит?! Сейчас выселю из общежития!» мимо меня пробежала коменда.
«Точно убегу» — подумал я.

Авг 23

Он подобрал её на улице.
Точнее, на площади.
Она стояла среди суетящихся людей и думала об осени. Осень наступала, лето сдавало свои позиции. Существует мысль, что болельщики всегда становятся на сторону того, кто проигрывает. Это было как раз о ней. Всё ещё веря в лето, она одевалась в маечку и джинсы, тогда как все остальные люди уже ходили в куртках. Они не задумывались о борьбе весёлого живого лета и депрессивной мёртвой осени. Им просто было холодно. А она задумывалась. И ей так хотелось оттянуть поражение лета…
Люди проходили мимо, разговаривали по мобильным телефонам, стучали каблуками, опаздывали, обнимались на ходу, жевали жвачки, курили, думали, пили пиво, волновались, поправляли одежду, ели мороженное, смотрели под ноги, несли с собой ноутбуки…
И совсем не замечали её. Она была не с ними. Ей казалось, что она в каком-то другом измерении. Они – сами по себе, а она – сама по себе.
Несколько лет назад она работала в строительной организации. Строители, как это и положено, сильно бухали. От прораба Серёжки она узнала, что такое «заземление».
«Если у тебя очень сильно кружится голова, когда накидаешься, – говорил он, – надо лечь на кровать, одну руку положить на живот, а второй дотронуться до пола. Как только ощутишь землю – тебе полегчает. Это и называется «заземление».
А сейчас заземления не было. Казалось, что всё движется вокруг неё, а как-то остановить, как-то на это повлиять, хотя бы за что-то ухватиться, точнее, зацепиться – она не может.
Его она заметила ещё издалека. Он шёл не мимо. Он шёл к ней, хотя и петлял, и останавливался по дороге, чтобы дать денег попрошайкам.
«Свой» – сработал опознаватель.
Наконец он остановился напротив неё.
— Как ты меня нашёл?
— Мне сказал кленовый лист.
Он протянул ей пожелтевший листок, на котором чернильной ручкой было написано название площади.
— Я уже и забыла о нём.
— Первый раз вижу такой лист.
— Я не надеялась, что это сработает.
— Сработало. Я подумал, что тебя надо спасти.
— Как тех попрошаек?
— Я их не спасал.
— Я видела, ты давал им деньги.
— Я платил им за то, что смотрел на их раны. Мы же не ходим в театр без билета, так ведь?
— Тебя это утешает?
— Цепляет.
— Скоро будет конец света.
— Что в этом хорошего?
— Это единственное, что достанется нам бесплатно.
— Я должен тебя огорчить. Конец света настанет только после того, как прекратятся все войны. А до этого ещё далеко, даже если ты всегда будешь пить за мир во всём мире.
— Ты хотел спасти меня от надежды на конец света?
— Нет. От одиночества.
— Я не одинока.
— Никто из этих людей не живёт в твоей… плоскости, наверное?
— Реальности.
— Пусть так.
— А ты?
— Временно. А если я уйду?
— Исчезнет «заземление».
— Каждый имеет право быть счастливым.

Авг 18

Моей любимой АЛ

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.