Авг 28

А бомжей (точнее, бомжих) я не трогала. Они на меня сами напали. Я мимо проходила, а они начали в меня бросаться камнями. И не маленькими такими, а валунами размером с подушку. Только твёрдыми. Пришлось одну бомжиху загрызть.
Остальные почему-то обиделись. Забили мне «стрелку».
Я пошла к бомжихe из враждебного клана. Хоть она и была бомжихой, но жила в общежитии. О ней говорили, что она очень умная и все знает. Местный оракул. Я думала, что если не силовую поддержку, то хоть какой-то совет от неё получу. А в этом общежитии на кухне ещё и АЛ оказалась. Она была какой-то эльфийской феей в домашних легенцах, футболочке и тапочках.
— Что же ты так ходишь, бедненькая моя, — говорила АЛ, — даже темноту не умеешь наводить. Идем, я тебя научу.
Мы втроём вышли в коридор и тут за мной пришли менты. Я думаю, это кто-то из общаги стуканул. По-любому.
Обвиняли меня в вампиризме. Странная статья, но, оказалось, такая есть.
Менты были молодые и какие-то стеснительные. Дали мне время на то, чтобы собрать вещи. А вещи я собирать не хотела. Я вообще сидеть не хотела. Тем более что ко мне наконец-то приехал любовник из другого города. Навсегда приехал.
Он сидел спиной ко мне и молчал. Менты говорили, чтобы я собиралась, но я решила ничего не брать.
Долго искала ручку и бумагу. Записала свой домашний телефон. Номер удалось вспомнить не сразу. Мне было обидно, что мы только встретились и нас опять разлучают.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Мы же обо всём договорились.
— Я думал, мы играем. В тот раз тоже так было, помнишь? Ты сказала, что хочешь с кем-то поссориться, а я начал подыгрывать.
— Я не хотела с тобой ссориться. Короче, позвони моим родителям и скажи, что я сегодня домой не приду. Объясни как-то, почему у меня телефон не отвечает. Скажи им, что я вернусь через…
«Когда же я вернусь? Через неделю?»
— скоро вернусь.
Молодой милиционер не выдержал и сам собрал мои вещи: книги, шайбочку твёрдых духов, компакт диски… Зачем мне это всё?

Авг 25

СТИХ НАПИСАН ПРО МЕСЯЧНЫЕ И КВЕНТИНА.

А где-то внутри меня
опять порезаны вены…
Но, ради всего, не стоит
из этого делать трагедий.

Всегда ухожу умирать
туда, где никто не заметит
базар, супермаркет, офис,
общественный транспорт…
Но только не дома в ванне.

Не будет афиш, гардероба,
не будет спасателей-зрителей.
“Зачем эта вся показуха?” —
тихо шепчет мне кто-то…

Исповедь… Как это скучно:
иметь один грех — гордыню.
“Его никогда не отпустят” —
шепчет старый знакомый.

Боже мой, сколько крови.
А он твердит — “не отпустят!”.
Да к чёрту! Сдохну попозже.
А кровь… бывает и вкусной.

Авг 23

Он подобрал её на улице.
Точнее, на площади.
Она стояла среди суетящихся людей и думала об осени. Осень наступала, лето сдавало свои позиции. Существует мысль, что болельщики всегда становятся на сторону того, кто проигрывает. Это было как раз о ней. Всё ещё веря в лето, она одевалась в маечку и джинсы, тогда как все остальные люди уже ходили в куртках. Они не задумывались о борьбе весёлого живого лета и депрессивной мёртвой осени. Им просто было холодно. А она задумывалась. И ей так хотелось оттянуть поражение лета…
Люди проходили мимо, разговаривали по мобильным телефонам, стучали каблуками, опаздывали, обнимались на ходу, жевали жвачки, курили, думали, пили пиво, волновались, поправляли одежду, ели мороженное, смотрели под ноги, несли с собой ноутбуки…
И совсем не замечали её. Она была не с ними. Ей казалось, что она в каком-то другом измерении. Они – сами по себе, а она – сама по себе.
Несколько лет назад она работала в строительной организации. Строители, как это и положено, сильно бухали. От прораба Серёжки она узнала, что такое «заземление».
«Если у тебя очень сильно кружится голова, когда накидаешься, – говорил он, – надо лечь на кровать, одну руку положить на живот, а второй дотронуться до пола. Как только ощутишь землю – тебе полегчает. Это и называется «заземление».
А сейчас заземления не было. Казалось, что всё движется вокруг неё, а как-то остановить, как-то на это повлиять, хотя бы за что-то ухватиться, точнее, зацепиться – она не может.
Его она заметила ещё издалека. Он шёл не мимо. Он шёл к ней, хотя и петлял, и останавливался по дороге, чтобы дать денег попрошайкам.
«Свой» – сработал опознаватель.
Наконец он остановился напротив неё.
— Как ты меня нашёл?
— Мне сказал кленовый лист.
Он протянул ей пожелтевший листок, на котором чернильной ручкой было написано название площади.
— Я уже и забыла о нём.
— Первый раз вижу такой лист.
— Я не надеялась, что это сработает.
— Сработало. Я подумал, что тебя надо спасти.
— Как тех попрошаек?
— Я их не спасал.
— Я видела, ты давал им деньги.
— Я платил им за то, что смотрел на их раны. Мы же не ходим в театр без билета, так ведь?
— Тебя это утешает?
— Цепляет.
— Скоро будет конец света.
— Что в этом хорошего?
— Это единственное, что достанется нам бесплатно.
— Я должен тебя огорчить. Конец света настанет только после того, как прекратятся все войны. А до этого ещё далеко, даже если ты всегда будешь пить за мир во всём мире.
— Ты хотел спасти меня от надежды на конец света?
— Нет. От одиночества.
— Я не одинока.
— Никто из этих людей не живёт в твоей… плоскости, наверное?
— Реальности.
— Пусть так.
— А ты?
— Временно. А если я уйду?
— Исчезнет «заземление».
— Каждый имеет право быть счастливым.

Авг 21

— Привет! Как твои дела?
— Да вот, пытаюсь починить телевизор — предохранитель сгорел.
— Презервативы я купила.
— Я занят.
— Я люблю тебя.

Авг 21

Самоощущение… Это очень интересный вопрос.
Очень интересный вопрос «Как ты себя чувствуешь?»
Люди вкладывают в него не тот смысл, как англичане не до конца осознают, что значит «Хав ар ю?»
Только вдумайтесь
[«вдумайся в себя»]
: КАК? ТЫ? СЕБЯ? ЧУВСТВУЕШЬ?
Вас не спрашивают, как тебе — хорошо или плохо? как дела? как настроение? что нового? Вас спрашивают о субъективном ощущении. О самоощущении.
Чувствовать себя меня научил… нет, пожалуй, ещё учит, один очень хороший человек.
Он подсказывал, на чём именно сейчас следует сосредоточиться. А потом круг всё расширялся и расширялся. Кстати, он научил меня ещё и качать бедрами (или чем-то другим) при ходьбе. Это получилось одновременно с «расслабить поясницу». А я-то думала!
Это всё хорошо — чувствовать себя.
Но что делать, когда себя не чувствуешь?
Я начинаю искать точки соприкосновения себя с реальностью.
Лучше всего стучать костяшками пальцев по чёму-то твёрдому. Сильно стучать. По столу или по голове. А можно и головой стучать, было бы желание. Хотя это зависит от метода восприятия. Для меня очень большую роль в восприятии мира является то, что на украинском называется «дотык». Точного перевода нет. «Касание», «прикосновение» — звучит как-то слишком священно-эротически. «Дотыкатыся» — это «дотрагиваться». Дословно «дотык» — это дотрог. В английском ещё есть «touch».
Так к чему я это?
Прежде, чем купить шмотку, мне её надо облапать. Больше всего люблю вельвет и бархат. Люблю небритых мужчин. Люблю, когда цепляет (главное, чтобы не на слишком большие крючки). Не люблю гладкого и скользкого. Люблю ребристые презервативы.
Поэтому для того, чтобы почувствовать себя, подходят костяшки пальцев. Или клавиши «А» и «О».
Или вот ещё способ — синяки.
Отдельная тема, кстати.
Достойных синяков не бывает. Это просто гематомы. Бывают достойные поступки. Реже — достойные слова (если их результатом являются достойные поступки). А синяки и ссадины мы, конечно, любим. Но за что? За тот же дотрог, разумеется. Следы от прикосновения к реальной «лапе», макеваре, ребрам, углу стола, косяку двери, земле (на скорости 5 м/сек) и так далее. Нет в них ничего героического. Просто по кайфу.
Если звук – то, пожалуй, лучше размешивать чай, некультурно стуча ложечкой о стенки чашки. Или слушать плеер на максимальной громкости (31 палочка).
Зрительное восприятие ничего не даёт. Оно слишком привычно. Оно просто картинка.
Тупая картинка!!!
Как-то мне сказали, что я чувствую этот мир слишком остро. Интересно, можно ли слишком остро чувствовать то, как себя не чувствуешь?
Кофе — это всего лишь усилитель. Если я чувствовала мир слишком остро, то после чашечки кофе начинаю чувствовать ещё острее. Если я не чувствовала себя, то после чашечки кофе это только усиливается.
Наивно было полагать, что чувство себя появиться из ничего только из-за кофе. На что я рассчитывала?!
Теперь всё только хуже…
Кофе нужно запретить.

Авг 20

Странно, но почему чёрный чай нельзя заваривать по 2 раза, а зелёный можно? Даже рекомендуют доливать воду в заварник.

Авг 18

Моей любимой АЛ

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.

Авг 17

«И вот мы делаем шаг

на недостроенный мост…»

Шестиполосная дорога наверху

Далее »

Авг 17

Шёл дождь. В самой середине лета, в самый средний день самого среднего месяца лета шёл дождь.
Но людей это не останавливало — они спешили на свои работы. В принципе, они всегда спешат на свои работы. Независимо от погоды. Такое впечатление, что они больше ни о чём утром не думают, кроме как добраться до своего офиса. А с другой стороны — мне ведь тоже на работу. И никто из людей не знает, что я думаю о погоде. Может, и они так же себе тихонько думают. На нычку.
Люди перепрыгивали лужи, чтобы зайти в подъехавшую маршрутку, закрывали зонты, теснее, чем обычно, прижимались друг к другу — никому не хотелось оставаться на остановке под дождём. Водители, как и всегда, летали на предельных скоростях на своих старых «богданчиках», поднимая из луж мутные брызги. Водители включали «дворники», которые размазывали дождь по лобовому стеклу. Пол в маршрутке был мокрым — капало с зонтов пассажиров.
Майдан стал серым. Серое небо, серая плитка, серый Главпочтамт, серые люди в серой одежде под серыми зонтами. Как-то неуместно-странно смотрелись работающие фонтаны. Грязновато-белые струи вылетали навстречу падающим каплям. На воде от каждой утонувшей капельки расходились круги. Было не понятно, зачем накачивать воду из труб, если вот она — падает с неба. Было не понятно, зачем вообще столько воды.
Люди тепло оделись — куртки, пиджаки, кофточки с длинным рукавом. Странно! А я вышла сегодня, как и положено летом, в лёгкой рубашке. Как дура. Чтобы не осознавать последнего факта, я опустила голову и смотрела на свои босоножки, старалась идти, не наступая на стыки между плиточками. Плеер ставил обнадеживающе-депрессивную музыку (хотя у меня другой и не было — что он мог ещё ставить?): «Небо в огне, а ты говоришь мне, что мы никогда не умрём».
Я остановилась, подняла голову и посмотрела на небо.
Шёл дождь.
Но я знала то, чего не знали остальные люди — сегодня в два часа дня выйдет солнце.
Потому что ты так сказал.

Авг 17

Это ж надо было сегодня так вырядится?!

Я никого не трогала.
Ждала свой поезд на платформе в метро и слушала «Человек, который смеётся»
Забавная книга.
У нас бы перед тем, как её издавать, редакторы повычёркивали по несколько страниц рассуждений. Сейчас людям нужно действие, экшн, а не философия. А тогда свой рассказ можно было вести медленно и неспешно, отвлекаясь на детали, зная, что никто не перебьёт. Наверное, раньше люди не так спешили. Даже женские платья были громоздкими и неудобными, хотя и роскошными. В таких особо не разгонишься на работу-с работы-в магазин-домой готовить ужин.
вот…

А потом он подошёл и говорит:
— Эм пэ три плеер?
— Да.
— Ты сегодня красиво выглядишь.
— Спасибо.
Вот фигня… Стоит только надеть юбку, маечку без лифчика и высокие каблуки — как сразу начинаешь привлекать к себе внимание. Но иногда это так необходимо…
— У меня большой.
— Это хорошо!
Улыбаюсь.
Мальчик некрасивый. Чувствуется его слабость. У него бледная кожа, сутулая спина, один глаз косит.
Я чувствую превосходство и снисходительность. Я улыбаюсь.
Мальчик такой же пьяный, как и я.
— Пойдём со мной.
«Перестань! Тебя снимают! Тебе же потом самой будет противно, что тебя снимали, а ты подыгрывала!»
Приходится убрать улыбку.
— Я замужем.
— У меня больше!
Аргумент! Не поспоришь!!!
— Я слушаю книжку.
— Я хочу тебя. Ты сядешь сверху…
— Я ничего не слышу.
— Давай трахнемся. Я хочу тебя трахнуть.
— А в зубы не хочешь?
Руки он скрещивает на груди. Моя левая пятка (точнее, каблук) разворачивается сама по себе, правая отодвигается назад. Я перекладываю плеер из правой руки в левую. Смотрю на его подбородок. Светлая кожа, несколько волосинок… Очень беззащитно выглядит. Плечо и правая сторона тела напрягается. И ноги тоже. Мой папа говорил мне предупреждать три раза перед тем, как один раз бить. А тренер говорил, что человеку надо всегда давать то, что он хочет — если он хочет последнюю рубашку — то надо отдать ему последнюю рубашку. А если он хочет в морду — то надо дать ему в морду.
— В зубы?
Он задумывается или делает вид, что задумался. Я киваю.
— Нет. Не хочу.
Мальчик уходи на другой край платформы. Подальше от меня.

Это ж надо было сегодня так вырядится?!