Окт 13

А ещё интересно разговаривать с собой. Столько нового можно узнать. Я часто так делаю. Стоит лишь пойти в душ и открыть горячую воду. Очень люблю мыться горячей водой. Вчера я поймала себя на том, что улыбаюсь. «Чего ты улыбаешься, Катя?» — спрашиваю я у себя. «Мне приятно, что я не хотела напрягаться, но всё-таки заставила себя, и продвинулась к намеченной цели хотя бы на шаг. Как было в старые добрые времена, когда я (то есть, скорее ТЫ), ещё не знала, что достойных целей не существует, поэтому каждый день, использованный для продвижения к цели, приносил радость и умиротворение. Помнишь?». «А как же тогда принцип, что имеет смысл делать только то, от чего будет приятно?». Я долго молчу. С такими раскладами жизнь сведётся к вечному лежанию на диване. Тут два варианта. Или я улыбаюсь не от того, что надо, или… принцип неправильный. Но… как же? Как же он может быть неправильным, если я руководствовалась им пару лет?! «И чувствовала радость?» — спрашиваю я у себя. «Нет». В лучшем случае — я не чувствовала боли. Но всегда было ощущение, что чего-то не хватает. «Чего, Катенька?» — «Мне бы чуточку мозгов. Моя мама их так вкусно готовит».
Я вижу мультик.

Девочка спит.
Взрослая мудрая женщина склоняется над её постелью. Она выглядит так, как будто сошла со страниц любимой книжки девочки «Волшебник изумрудного города». Добрая фея в лимонно-желтой одежде фрейлины.
Девочке снится сон. Зрачки беспокойно бегают под закрытыми веками.
— Ты женщина из сказки, — говорит девочка.
— Да. Я хочу тебе помочь.
— Спасти?
— Возможно.
Женщина говорит шёпотом, хотя ей хочется кричать. Крик разрывает грудную клетку. Женщине приходиться сжать зубы и губы, чтобы удержать его.
— Все, кто хотел меня спасти до этого, были мужчинами. Почему у меня не было женщины-спасителя?
— Учителя.
— Да.
— Ты сама так загадывала. До этого тебе хотелось учиться у мужчин.
— Правда… А сейчас?
— Ты выросла.
— Научи меня чему-то.
— Надо верить в будущее, —

1_0

говорит фея.
Много чего интересного можно узнать, если разговаривать с собой.
Стоит лишь пойти в душ и открыть горячую воду…

Сен 24

Узнать от турникета в метро, что до конца года осталось 100 дней.
На платформе подвести предварительные итоги того, чем можно гордиться в почти прошедшем году.
Понадеяться, что ещё одна глобальная достигнутая цель спасёт ситуацию, и Новый год на этот раз не будет приравнен к Концу света.
В поезде попытаться решить, что делать с половиной себя, угодившей в собственный капкан (Больно! АЙ!) — отгрызть или сдыхать вместе. Придти к выводу, что неважно что, лишь бы скорее.
Ничего не сделать.
Подумать, много ли можно успеть напрыгать до конца сезона. В который раз отложить прыжки до весны.
Раскрыть всем тайну апельсиновой феи. Запах цитрусовых — отличный природный антидепрессант.
Надушиться духами с запахом бергамота.
Войти домой, подумать о том, что он сейчас должен сказать и услышать ожидаемые фразы.
Улыбнуться.
Почувствовать, как тёплые заботливые руки снимают босоножки с замёрзших ног и…
…вырубиться.

P. S. Проснуться, пойти в душ, и по-быстрому найти всем оправдания.

Авг 28

А бомжей (точнее, бомжих) я не трогала. Они на меня сами напали. Я мимо проходила, а они начали в меня бросаться камнями. И не маленькими такими, а валунами размером с подушку. Только твёрдыми. Пришлось одну бомжиху загрызть.
Остальные почему-то обиделись. Забили мне «стрелку».
Я пошла к бомжихe из враждебного клана. Хоть она и была бомжихой, но жила в общежитии. О ней говорили, что она очень умная и все знает. Местный оракул. Я думала, что если не силовую поддержку, то хоть какой-то совет от неё получу. А в этом общежитии на кухне ещё и АЛ оказалась. Она была какой-то эльфийской феей в домашних легенцах, футболочке и тапочках.
— Что же ты так ходишь, бедненькая моя, — говорила АЛ, — даже темноту не умеешь наводить. Идем, я тебя научу.
Мы втроём вышли в коридор и тут за мной пришли менты. Я думаю, это кто-то из общаги стуканул. По-любому.
Обвиняли меня в вампиризме. Странная статья, но, оказалось, такая есть.
Менты были молодые и какие-то стеснительные. Дали мне время на то, чтобы собрать вещи. А вещи я собирать не хотела. Я вообще сидеть не хотела. Тем более что ко мне наконец-то приехал любовник из другого города. Навсегда приехал.
Он сидел спиной ко мне и молчал. Менты говорили, чтобы я собиралась, но я решила ничего не брать.
Долго искала ручку и бумагу. Записала свой домашний телефон. Номер удалось вспомнить не сразу. Мне было обидно, что мы только встретились и нас опять разлучают.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Мы же обо всём договорились.
— Я думал, мы играем. В тот раз тоже так было, помнишь? Ты сказала, что хочешь с кем-то поссориться, а я начал подыгрывать.
— Я не хотела с тобой ссориться. Короче, позвони моим родителям и скажи, что я сегодня домой не приду. Объясни как-то, почему у меня телефон не отвечает. Скажи им, что я вернусь через…
«Когда же я вернусь? Через неделю?»
— скоро вернусь.
Молодой милиционер не выдержал и сам собрал мои вещи: книги, шайбочку твёрдых духов, компакт диски… Зачем мне это всё?

Авг 18

Моей любимой АЛ

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.

Эта девушка была как будто бы с другой планеты, из другого мира. Наши жизни пересеклись как параллельные миры. В результате чего один мир был полностью уничтожен, а другой продолжил своё существование.

В принципе, для этого рассказа абсолютно всё равно где и как мы познакомились.

Я пошёл провожать её домой. Прямо таки нагло напросился, хотя она и протестовала. У неё были длинные каштаново-рыжие волнистые волосы, в которые она вплела несколько белых перышек. От неё пахло апельсинами. По дороге мы болтали о какой-то ерунде. Обсуждали то, что она называла «моими стихами». Это было неправдой. Стихи были у неё, а у меня так — полурифмованый бред. Она была такой милой и доброй. Я взял её за руку.
А возле дома она сказала:
— Всё, пока. Вот мы и пришли, — ну, как обычно.

— Поцелуй меня, — потребовал я. Зря я это сделал. А может, и не зря — сразу же заметил новое выражение на её лице. Жёсткость, решимость, раздражение. До этого я думал, что она — добрая фея, способная страдать, но неспособная причинять страдания. Я взялся изловить эту апельсиновую фею, посадить в золотую клетку, дать вдоволь розового масла, нектара, пыльцы и что там ещё едят феи? Купить ей арфу, возить её тонкие крылышки с золотыми прожилочками на капремонт. Не тут-то было!

Фея справилась с собой, преодолела раздражение. Глаза смотрели решительно и ласково. Она чмокнула меня в щёку, включила форсаж и полетела к подъезду. Поймал за руку, заглянул в глаза.

— Я тебя люблю, — выдохнул я. Никогда и никого я не любил так искренне и отчаянно. Я чувствовал себя грубым плотником со стройки в старом ватнике — дядей Васей. А она была почти нереальной и невесомой.

Фея высвободила руку.

— Брось. Я помолвлена.
Пошла к подъезду. Я вошёл за ней, поднялся до квартиры. Она снова обернулась.
— Уходи.
— Не уйду. Зачем ты держала меня за руку? Зачем говорила, что тебе нравится то, что я пишу?
— Мне действительно нравится, но это не означает… Я не должна оправдываться. Уходи.
— Фиг!
Я сел на ступеньки. Кровь стучала в висках. Руки я держал в карманах куртки, чтобы она не видела, что руки дрожат.
— Можешь сидеть тут, сколько тебе угодно, — моя фея превратилась в злобного суккуба. Ушла, не хлопнув дверью.
Сигареты быстро закончились. Стало холодно. Я сидел и смотрел в узенькое грязное окошко. Около часа ночи пошёл снег.
Спать не хотелось. Было просто наплевать. На всё, кроме неё. У этой девушки был абсолютно другой мир. Каждое событие имело значение. Из них она готовила свои стихи: взять несколько горстей боли, смешать с отчаянием, настоять на слезах, выпекать до образования красивой корочки. Посыпать сверху сахарной пудрой. Подавать в хрустальной вазочке нежно-розового цвета. Да, в её мире был розовый  хрусталь.

У меня всё было намного проще: примитив, безнадёга, тоска, уныние, тупость и серость. Всё смешать, выпить залпом, выблевать. Повторить.

Пытался вспомнить какие-то строки из её стихов, но ничего не получалось. Было только общее ощущение пронзительно-отчаянного волшебства. Как будто в каждом стихе жестоко убивали нежную фею, а она всё выживала и выживала. Дрянь такая.

Около трёх утра двери открылись. Она стояла в пальто, наброшенном на ночную рубашку. В руках у неё был плед. Молча положила плед мне на плечи, и снова ушла, оставив дверь открытой. Потом вернулась с чашкой чая.

Села рядом.
Чай был горячим и я обжёг язык. Апельсинами пахло сильнее… Или это чай был с бергамотом?
— Не могла уснуть.
— Я тоже.
Поймал её руку. Поднёс к лицу, понюхал. Да, чай был с бергамотом, но апельсинами пахло от неё. Стал целовать тонкие хрупкие пальцы.
— Я обжёг язык. Хочешь потрогать?
Положил палец в рот. Мне казалось, что мой примитивный мозг не выдержит этой ситуации и лопнет. Тем лучше.
Моя фея знала, что больше меня не увидит. Поэтому позволяла обсасывать свои пальцы.
Чашку она отнесла обратно в квартиру.
— Пойдём.

Пешком поднялся за ней на шестнадцатый этаж. Мы вышли на крышу. Там уже на несколько сантиметров лежал слой снега. Только сейчас я заметил, что фея босая. Хотел подстелить ей плед, отдать ботинки, взять на руки — что угодно! Она сказала, что уйдёт, если я это сделаю. Пришлось сдаться.

Она ловила снег ртом и руками. Снежинки застревали в её волосах и ресницах. Соски затвердели и отчётливо проступали из-под ночной рубашки.
— Сумасшедшая, — прошептал я.
Она фыркнула и пошла к краю крыши. Поставила локти на перила. Очень хотелось подойти сзади и тупо овладеть феей. В моих стихах и рассказах всегда так и было. Только сейчас мы были в её стихе.
Я подошёл сзади и укрыл её половинкой пледа. Вторую половинку оставил у себя как повод, чтобы прижаться к ней плечом.
Мы долго простояли так — пока не перестал идти снег. Потом спустились в подъезд. Волосы совсем промокли. Я пытался согреть её ноги руками и губами. Серьёзно боялся, что она их отморозила.
— Ты чувствуешь что-нибудь? А вот так? А здесь?
— Щекотно, — она не улыбалась.
— Глупая. Нельзя ведь так, — я уже снова стал мечтать о том, как буду возить на капремонт её крылышки.
Сидя в подъезде, мы наблюдали восход солнца через маленькое грязное окошко.