Ноя 1

Когда-то я слышал от других, что можно продолжать встречаться со своими «бывшими» только ради секса. Но тогда я в это не поверил.
Оля сказала мне приблизительно то же самое, что Васелинка «Котику»: да, свободна, приходи, если хочешь. Хочу. Ещё и как хочу! Слава Богу, хоть «Котиком» меня не назвала — отучил.
Она была старше меня на несколько лет, ВУЗ уже закончила и теперь работала и снимала квартиру. Очень хороший вариант.
Познакомили мы в интернете.
Оля открыла двери сразу. На ней было длинное прозрачное платье. Девушка улыбнулась мне. Я тоже попробовал улыбнуться, но получилось как-то вяло.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Как дела?
Я посмотрел на неё. Надо сказать, что чувствовал я себя неважно. Из-за этого проклятого диплома несколько ночей не спал. Когда много не спишь — всегда хочется есть. Есть было нечего, поэтому я курил. Глаза закрывались сами по себе, голова кружилась, мысли были похожи на марево, которое поднимается от раскалённого асфальта, из-за жары горели лицо, шея и руки.
— Неплохо. А у тебя есть что-то покушать?
Оля опять улыбнулась и пошла на кухню. Наконец-то справился с ботинками — иногда высокая шнуровка приводила меня в бешенство, как вот сейчас, — и пошёл на кухню за девушкой.
— Держи, голодный студент! — она поставила передо мной тарелку.
— Спасибо, — сказал я и начал есть.
У Оли часто просыпался материнский инстинкт. Она сидела и смотрела на меня, как будто я был младше её лет на десять. Я молча ел, не поднимая глаз, и думая, что какой там материнский инстинкт, если через несколько минут я её выебу?
— Когда защищаешься? — спросила она.
Так всегда бывает: сначала все спрашивают: «Когда защищаешься?», а потом «Как защитился?». Как будто им на самом деле интересно.
— Одиннадцатого.
Потом мы снова долго молчали. Нам было не о чем разговаривать. Вот с Васелинкой можно было говорить о чём угодно: о музыке, людях, небе, клубнике и звездолётах. О чем угодно. Оля была намного беднее, или, может, взрослее. Как-то я пытался завести с ней разговор про восприятие действительности, но она так посмотрела на меня, что я решил не продолжать. Наверное, это был, как говорят, «переломный момент» в наших отношениях. После этого она стала «бывшей». Но, пока у нас никого не было, мы встречались и трахались. А что в этом такого?
Я доел, ещё раз поблагодарил, вымыл тарелку. Потом пошёл в комнату, сел на кровать и закурил.
— Вадик, не кури тут, хозяйка будет ругать.
Ненавижу, когда она меня так называет. Я молча курил и смотрел в окно. На качелях сидели две девочки в красивых летних платьицах и аккуратных сандаликах. По очереди то одна, то другая взлетали вверх. В голову ко мне влез дурацкий стишок. Оно всегда лезет ко мне в голову совсем не вовремя: то стишок, то строчка из песни, то анекдот. Стишок был такой: «Усе хуйня, усе до сраки, і та любов, і тії маки. І те кохання без їбання, і те їбання без кохання. Усе хуйня. Є ти і я. Та й ти хуйня — є тільки я».
Реальность снова исчезла. Теперь реальностью был я. И моё восприятие. Больше не существовало ничего.
— Ты меня слышишь?
Мне было очень неприятно тут находиться. Мы были равнодушны друг к другу, мы встречались от скуки, из-за того, что нам больше не с кем было спать. Я это знал. И она это знала. И мне было противно, что мы знали, но так и продолжали встречаться.
Я приходил, мы разговаривали про какую-то хуйню, как вот сейчас, или вообще молчали — так было даже лучше. Потом трахались и я старался как можно быстрее убраться отсюда, потому что это равнодушие убивало меня.
Пепельницы не было. Чашек с кофе тоже. Я выбросил окурок в окно.
— Оля, я больше не приду.
— Хорошо, — сказала она. Это была её дурацкая привычка, и она меня бесила — говорить «хорошо», когда ничего, на самом деле, бля!, не хорошо! — А чего?
Сказать, насколько всё это мне опротивело, мне не хватило смелости.
— Я уезжаю из города.
— Вот как.
Она не выглядела разозлённой, растерянной, грустной… Наверное, она пыталась убедить себя что, на самом деле, ничего ужасного в её жизни сейчас не происходит, что она найдёт себе другого парня… и так далее…
— А почему?
Я не хотел рассказывать ей всё это. Она бы не поняла. Поэтому я молчал. Оля села рядом, обняла и прижала к себе.
— Глупенький ребёнок, — сказала она нежно.
Я дотрагивался щекой до её грудей и думал, что, может, она и права. Ведь надо всё-таки где-то жить, кем-то работать, что-то зарабатывать… А все мои мечты, как мне это часто говорили — «юношеский максимализм». Все мои мечты — просто мечты…

Какое-то время спустя мы лежали рядом, отбросив в сторону одеяло, ведь было очень жарко. Оля лохматила мои волосы.
— Вадик, ты же не серьёзно всё это говорил? Ты же ещё придёшь?
Вот блядство!
— Нет! — я быстро поднялся и начал натягивать штаны. Сколько раз я её просил не называть меня так! Именно сегодня я должен покончить с этим. Я представил, что придётся ещё раз выдержать эту пытку, и ещё раз, и ещё… Нет! Хватит! Это только взрослые далбаёбы считают, что мечты только для того, чтобы их мечтать. Потому что им лень поднять свою задницу и что-то изменить в жизни. Но я не такой. Пока ещё не такой. Надо убегать, пока не поздно. Скорее!
Мне показалось, что ботинки я шнуровал часа два. Оля уже успела натянуть прозрачное платье и наблюдала за мной. Её лицо говорило: «Глупенький ребенок». Я справился с ботинками и сунул руку в карман, чтобы найти сигареты. Вместо этого нашёл что-то другое. Это был забавный человечек, которого я спаял из радиоэлементов. Нога-резистор отваливалась, конденсатор на месте головы был припаян криво. Я собирался подарить его Василинке, но почему-то забыл. Она бы очень обрадовалась.
— Держи, — я передал человечкаа Оле.
— Спасибо, а что это?
— Только шесть радиоэлементов. Пока, Оля, — я поцеловал её в щеку и вышел.
— Удачи тебе.

А потом я пошёл назад в общагу, готовиться. Ведь скоро, как никак — Защита Диплома…

Окт 30

В общежитии было пусто. Первокурсники — сейчас я был готов называть так всех, кроме «дипломников» — уже давно сдали свои зачёты, экзамены и разъехались кто куда. Я поднимался по лестнице, громко топая своими тяжёлыми ботинками, в которые был обут, не смотря на жару. Так же стучало в висках. Но я не обращал внимания. На многие вещи я научился не обращать внимания за двадцать два года своей жизни.
Постучал в двери и вошёл, не дожидаясь приглашения.
— Здоров, — говорю я.
— Привет, — говорит она и наступает пауза.
Я стараюсь вести себя непринуждённо — подхожу к свободной застеленной кровати, падаю на неё, и достаю сигареты из широкого кармана «камуфляжных» штанов.
«И чего я их напялил? – думаю, пока ищу в бесчисленных карманах зажигалку — я же и в армии не был, и «военку» прогуливал.
— Как оно? — спрашиваю небрежно.
Василинка улыбается. У неё большие голубые глаза, бледная кожа и темно-русые волосы. По всей комнате разбросаны её вещи: юбочки, кофточки, короткие шортики… На верёвке сохнут трусики и разноцветные чулки. Василинка одета в короткую джинсовую юбку и лифчик, но она ни капли меня не стесняется. Оно и ясно — мы же друзья. Не смотря на это в штанах у меня что-то шевелится, и я радуюсь, что они широкие.
Зажигалку беру с грязного стола, который стоит рядом. На нём несколько чашек с недопитым кофе, косточки от черешни, пустая бутылка из-под «отвёртки»… Мне мама говорила, что пустые бутылки ставить на стол нельзя.
Наконец-то закуриваю. Василинка пугается:
— Ты совсем сдурел — курить в комнате?! Сейчас коменда придёт — так будет тебе!!!
Даже начинает разгонять дым руками. Это выглядит очень забавно, и я улыбаюсь. В двадцать два года я научился не обращать внимания на коменду.
— Когда защищаешься? — спрашиваю.
— Послезавтра, десятого.
— А я одиннадцатого. И что дальше?
— «Что дальше?» — переспрашивает она. Василинка всегда так делает, когда не знает, что ответить.
— Да. Что дальше? Чем ты будешь заниматься? Пойдёшь работать?
— Не знаю. Скорее всего.
— Кем?
— Не знаю… — она растеряна. Сейчас будет переводить тему.
— А у тебя какие планы?
— Василинка, а у тебя никогда не возникало такое чувство, что реальность — это реальность. Она есть, она действительно существует. Всё, что ты видишь — настоящее…
— Да, у меня так всег..
— Ты не дослушала. Всё — настоящее, но тебя в этом всём нет. Ты существуешь отдельно, как будто в параллельном мире, который только какой-то гранью соприкасается с «настоящей» действительностью. Кажется, что ты теряешь связь с этим миром, живёшь отдельно от него. Было такое?
Василинка поражена.
— Нет… А у тебя?
— Было. И очень часто.
— И сейчас?
— Сейчас нет.
— Почему это случается?
— Я не знаю.
— Тебе больно?
— Нет! Совсем нет! Просто страшно. Кажется, что я схожу с ума, — зачем я всё это рассказал? Я же совсем не это хотел сказать!
— Я собираюсь убежать.
— От кого?
— От всех. От города, от «работы», на которую мы непременно должны пойти, от людей…
— Куда?
— В лес. Туда, где нет никого. Поставить палатку, жить под открытым небом, готовить еду на костре… Идём со мной!
— Далеко не убежишь, — сказала она. Василинка хотела ещё что-то добавить, но её прервал звонок мобилки.
— Алло. Да, я свободна. Послезавтра защищаюсь. Да, Котик, приходи, если хочешь.
Она отключила телефон и посмотрела на меня. Я молча потушил окурок в чашке со вчерашним кофе и вышел.
Кружилась голова. Я закурил ещё сигарету, хотя, наверное, именно от сигарет и кружилась — только такие придурки, как я, курят натощак. Я сел на ступеньки этажом выше, чтобы «Котик» не заметил меня.
Мысли появились только когда я почти докурил. Я подумал, что было бы неплохо ткнуть себе в руку сигаретой. Тогда бы точно на какое-то время можно было забыть все свои дурацкие горести. Но это показалось мне ещё более дурацким — каким-то книжным, или киношным. Я бросил окурок на пол, погасил его ботинком и стал спускаться вниз.
С криком: «Кто тут курит?! Сейчас выселю из общежития!» мимо меня пробежала коменда.
«Точно убегу» — подумал я.

Авг 23

Он подобрал её на улице.
Точнее, на площади.
Она стояла среди суетящихся людей и думала об осени. Осень наступала, лето сдавало свои позиции. Существует мысль, что болельщики всегда становятся на сторону того, кто проигрывает. Это было как раз о ней. Всё ещё веря в лето, она одевалась в маечку и джинсы, тогда как все остальные люди уже ходили в куртках. Они не задумывались о борьбе весёлого живого лета и депрессивной мёртвой осени. Им просто было холодно. А она задумывалась. И ей так хотелось оттянуть поражение лета…
Люди проходили мимо, разговаривали по мобильным телефонам, стучали каблуками, опаздывали, обнимались на ходу, жевали жвачки, курили, думали, пили пиво, волновались, поправляли одежду, ели мороженное, смотрели под ноги, несли с собой ноутбуки…
И совсем не замечали её. Она была не с ними. Ей казалось, что она в каком-то другом измерении. Они – сами по себе, а она – сама по себе.
Несколько лет назад она работала в строительной организации. Строители, как это и положено, сильно бухали. От прораба Серёжки она узнала, что такое «заземление».
«Если у тебя очень сильно кружится голова, когда накидаешься, – говорил он, – надо лечь на кровать, одну руку положить на живот, а второй дотронуться до пола. Как только ощутишь землю – тебе полегчает. Это и называется «заземление».
А сейчас заземления не было. Казалось, что всё движется вокруг неё, а как-то остановить, как-то на это повлиять, хотя бы за что-то ухватиться, точнее, зацепиться – она не может.
Его она заметила ещё издалека. Он шёл не мимо. Он шёл к ней, хотя и петлял, и останавливался по дороге, чтобы дать денег попрошайкам.
«Свой» – сработал опознаватель.
Наконец он остановился напротив неё.
— Как ты меня нашёл?
— Мне сказал кленовый лист.
Он протянул ей пожелтевший листок, на котором чернильной ручкой было написано название площади.
— Я уже и забыла о нём.
— Первый раз вижу такой лист.
— Я не надеялась, что это сработает.
— Сработало. Я подумал, что тебя надо спасти.
— Как тех попрошаек?
— Я их не спасал.
— Я видела, ты давал им деньги.
— Я платил им за то, что смотрел на их раны. Мы же не ходим в театр без билета, так ведь?
— Тебя это утешает?
— Цепляет.
— Скоро будет конец света.
— Что в этом хорошего?
— Это единственное, что достанется нам бесплатно.
— Я должен тебя огорчить. Конец света настанет только после того, как прекратятся все войны. А до этого ещё далеко, даже если ты всегда будешь пить за мир во всём мире.
— Ты хотел спасти меня от надежды на конец света?
— Нет. От одиночества.
— Я не одинока.
— Никто из этих людей не живёт в твоей… плоскости, наверное?
— Реальности.
— Пусть так.
— А ты?
— Временно. А если я уйду?
— Исчезнет «заземление».
— Каждый имеет право быть счастливым.

Авг 21

Самоощущение… Это очень интересный вопрос.
Очень интересный вопрос «Как ты себя чувствуешь?»
Люди вкладывают в него не тот смысл, как англичане не до конца осознают, что значит «Хав ар ю?»
Только вдумайтесь
[«вдумайся в себя»]
: КАК? ТЫ? СЕБЯ? ЧУВСТВУЕШЬ?
Вас не спрашивают, как тебе — хорошо или плохо? как дела? как настроение? что нового? Вас спрашивают о субъективном ощущении. О самоощущении.
Чувствовать себя меня научил… нет, пожалуй, ещё учит, один очень хороший человек.
Он подсказывал, на чём именно сейчас следует сосредоточиться. А потом круг всё расширялся и расширялся. Кстати, он научил меня ещё и качать бедрами (или чем-то другим) при ходьбе. Это получилось одновременно с «расслабить поясницу». А я-то думала!
Это всё хорошо — чувствовать себя.
Но что делать, когда себя не чувствуешь?
Я начинаю искать точки соприкосновения себя с реальностью.
Лучше всего стучать костяшками пальцев по чёму-то твёрдому. Сильно стучать. По столу или по голове. А можно и головой стучать, было бы желание. Хотя это зависит от метода восприятия. Для меня очень большую роль в восприятии мира является то, что на украинском называется «дотык». Точного перевода нет. «Касание», «прикосновение» — звучит как-то слишком священно-эротически. «Дотыкатыся» — это «дотрагиваться». Дословно «дотык» — это дотрог. В английском ещё есть «touch».
Так к чему я это?
Прежде, чем купить шмотку, мне её надо облапать. Больше всего люблю вельвет и бархат. Люблю небритых мужчин. Люблю, когда цепляет (главное, чтобы не на слишком большие крючки). Не люблю гладкого и скользкого. Люблю ребристые презервативы.
Поэтому для того, чтобы почувствовать себя, подходят костяшки пальцев. Или клавиши «А» и «О».
Или вот ещё способ — синяки.
Отдельная тема, кстати.
Достойных синяков не бывает. Это просто гематомы. Бывают достойные поступки. Реже — достойные слова (если их результатом являются достойные поступки). А синяки и ссадины мы, конечно, любим. Но за что? За тот же дотрог, разумеется. Следы от прикосновения к реальной «лапе», макеваре, ребрам, углу стола, косяку двери, земле (на скорости 5 м/сек) и так далее. Нет в них ничего героического. Просто по кайфу.
Если звук – то, пожалуй, лучше размешивать чай, некультурно стуча ложечкой о стенки чашки. Или слушать плеер на максимальной громкости (31 палочка).
Зрительное восприятие ничего не даёт. Оно слишком привычно. Оно просто картинка.
Тупая картинка!!!
Как-то мне сказали, что я чувствую этот мир слишком остро. Интересно, можно ли слишком остро чувствовать то, как себя не чувствуешь?
Кофе — это всего лишь усилитель. Если я чувствовала мир слишком остро, то после чашечки кофе начинаю чувствовать ещё острее. Если я не чувствовала себя, то после чашечки кофе это только усиливается.
Наивно было полагать, что чувство себя появиться из ничего только из-за кофе. На что я рассчитывала?!
Теперь всё только хуже…
Кофе нужно запретить.