Ноя 13

Пiд осiнньою зливою та похмурим небом стоїть гарнесенька дівчинка без парасольки.
Бавиться з краплинками, сміється сама до себе.
Божевільна….

Сен 27

Рекомендованный саундтрек — «Давно не виделись, здравствуй» («Ночные снайперы»)

… И вот я еду в маршрутке по набережной на правом берегу.
Солнце за плотными тучами, поэтому в окружающем меня мире нет ярких и насыщенных цветов.
Мимо проносятся плакаты с предвыборными лозунгами, тусклые встречные автомобили, серые фонари, непрерывными чёрными струнами тянутся провода.
Деревья ещё почти все зелёные, а те, что начали желтеть — желтеют неравномерно, кусками. Если смотреть на все деревья вцелом, а не на каждое по отдельности, создаётся впечатление, что правый холмистый берег Днепра усеян разноцветными жёлто-зелёными шариками. Вспоминаются «шарики» деревьев с картин Йерки, мелькает ассоциация с мороженым.
На обочине дороги горит костёр. Я ожидаю увидеть возле него греющихся ёжиков, а вижу бухающих бомжей. Что ж, — это город…
И тут по рельсам, которые тянутся параллельно проводам, проезжает трамвай. Я не слышу его, потому что в это время Диана Арбенина поёт мне: «Небо, ты обнимаешь меня», но я вижу, какой он красный, как странно он разрушает сложившуюся картинку, как дико он не вписывается в этот мир и моё мироощущение, как вульгарно-вызывающе смотрится яркое пятно в классическом пасмурном пейзаже.
И в этот момент я решаю, что обязательно куплю к новому чёрному плащу красные туфли и сумочку. Обязательно.
Но трамвай об этом не знает. Он едёт себе по рельсам и не догадывается, что ненароком влез не в своё дело. Трамваи иногда называют волшебными, но это неправда. Трамваи — заколдованные. Только тссссс…
В который раз полуслучайно сдираю засохшую корочку с ранки на большом пальце и слизываю кровь.
Всё говорит мне о том, что осень наступает. Но почему-то сейчас так пронзительно и отчаянно, до боли в груди, до комка в горле, до стиснутых зубов и сжатых пальцев мне как никогда, никому и нигде раньше

хочется жить.

Сен 18

Этим вечером мы пили вишнёвое вино. Терпкое и кислое. Ненавижу вишни. Ненавижу твои губы.
Непослушные уже руки наклонили бокал больше, чем следовало. Вино пролилось на одежду и скатерть.
Жутко, должна я вам сказать.
Жутковато.

А потом я шла домой. Привычно одинокая в своём любимом городе. Было холодно в лёгкой не по погоде одежде, зато мысли от вина согрелись и закопошились в голове. Они ласкали, царапали, били, ранили, целовали, утешали, разрывали… Я им улыбалась. Пусть. Мне приятно.
Иногда я останавливались, чтобы подобрать с земли пару монет. Раньше мне везло больше. За день я могла насобирать их целый карман. Тогда я приходила в магазин и покупала там стихи. Я всегда просила стихи о тебе. Потом мелочи стали попадаться реже. Магазинчик стихов закрыли — туда больше никто не заглядывал, кроме меня. Теперь я хожу в гастроном и на найденные деньги покупаю батон, кефир и тампоны.
Наклонившись за очередной монетой, я разглядела змею. В зелёной траве и жёлтых каштановых листьях. Со змеями надо быть очень острожной. Они отвлекают передней рукой, а бьют — задней. Гадины.
Я взяла змею за голову и стала рассматривать. Она была уродлива. Маленькие глазки, невидимые брови, бесконечный лоб, не закрывающийся из-за двух передних зубов рот. Змея тоже смотрела мне в глаза.
— Врёёшшшшшь…, — прошипела она, — Не возьмёёшшшшшшььь….
Лизнула мне щёку длинным языком.
С размаху я бросила её на асфальт, надеясь перебить позвоночник.
— Не сломаешшшшь, — прошипела змея и уползла в каштановые листья.
Я вспомнила, что у змей нет позвоночника. А вот это её «шшшшшш» казалось мне очень эротичным.
Навстречу мне мама везла в коляске мальчика. Глаза у него были неподвижными, голова странно запрокинута. Я вдруг поняла, что он умер полчаса назад.
Захотелось выть. Я оглянулась, чтобы убедиться, что рядом со мной нет прохожих. Прохожие были.
Некрасивый парень шёл за руку с некрасивой девушкой. Они были счастливы.
Меня переклинило.
На несколько секунд я поняла, что твориться во всём мире. Красивые, считая внешность своим преимуществом, выбирают красивых; средние — как повезёт; некрасивым, назначающим для себя другие ценности, остаются некрасивые.
Захотелось плеснуть себе в лицо кислотой. Меня не достоин тот, для кого внешность важнее всего.
Чтобы не заплакать, я подняла голову вверх и смотрела на небо. Оно было всё точно такое же, как если бы…
Всё точно такое же.
Небо — не синий листок из набора цветной бумаги. Оно — объёмно. И начинается от моих каблуков.

Слёзы сами текли из глаз и выжигали дорожки на лице.

Дома ты спросил:
— Хочешь ещё вина?
И, прежде чем я ответила, налил эту терпкую жуть в бокал.
В такие моменты классно трахаться.
— Шшшшшшшшш…..
Сказала я.

Авг 17

Шёл дождь. В самой середине лета, в самый средний день самого среднего месяца лета шёл дождь.
Но людей это не останавливало — они спешили на свои работы. В принципе, они всегда спешат на свои работы. Независимо от погоды. Такое впечатление, что они больше ни о чём утром не думают, кроме как добраться до своего офиса. А с другой стороны — мне ведь тоже на работу. И никто из людей не знает, что я думаю о погоде. Может, и они так же себе тихонько думают. На нычку.
Люди перепрыгивали лужи, чтобы зайти в подъехавшую маршрутку, закрывали зонты, теснее, чем обычно, прижимались друг к другу — никому не хотелось оставаться на остановке под дождём. Водители, как и всегда, летали на предельных скоростях на своих старых «богданчиках», поднимая из луж мутные брызги. Водители включали «дворники», которые размазывали дождь по лобовому стеклу. Пол в маршрутке был мокрым — капало с зонтов пассажиров.
Майдан стал серым. Серое небо, серая плитка, серый Главпочтамт, серые люди в серой одежде под серыми зонтами. Как-то неуместно-странно смотрелись работающие фонтаны. Грязновато-белые струи вылетали навстречу падающим каплям. На воде от каждой утонувшей капельки расходились круги. Было не понятно, зачем накачивать воду из труб, если вот она — падает с неба. Было не понятно, зачем вообще столько воды.
Люди тепло оделись — куртки, пиджаки, кофточки с длинным рукавом. Странно! А я вышла сегодня, как и положено летом, в лёгкой рубашке. Как дура. Чтобы не осознавать последнего факта, я опустила голову и смотрела на свои босоножки, старалась идти, не наступая на стыки между плиточками. Плеер ставил обнадеживающе-депрессивную музыку (хотя у меня другой и не было — что он мог ещё ставить?): «Небо в огне, а ты говоришь мне, что мы никогда не умрём».
Я остановилась, подняла голову и посмотрела на небо.
Шёл дождь.
Но я знала то, чего не знали остальные люди — сегодня в два часа дня выйдет солнце.
Потому что ты так сказал.